Луи Шадурн – Хозяин корабля (страница 32)

«Клац!» — щёлкает выключатель. На шероховатые стены тайника проливается свет. Гигантская стена румянится, как будто наливаясь свежей кровью. Сверкают маленькие камешки слюды и слышится в тени хранилища хлопанье вспугнутых ночных крыльев.

Мария Ерикова изобразила отчаянную смелость.

— Прямо роман, — сказала она. — Да здравствует Ван ден Брукс!

Хельвен подумал:

«В этом хранилище должна быть трещина, потому что здесь гнездятся морские птицы и воздух не спёртый.»

Но от полицейских умозаключений его отвлекла поза торговца.

Последний, выпрямившись, стоял в центре тайника, и борода его искрилась лучами. Его очки сверкали поистине дьявольским блеском. Он казался исполнителем какого-то тёмного и жестокого обряда.

Внезапно он наклонился, произнося бессвязные слова. Каменный диск повернулся, и на поверхность автоматически вышел стальной сундук; раздался щелчок. Делая движения, слабо подавлявшие лихорадку, хозяин корабля играл с замками, после чего величественным жестом поднял тяжёлую крышку:

— Смотрите, — сказал он, — смотрите…

Под огнём электрических ламп горели невероятные сокровища. Это были драгоценные шабаши, изумрудные, рубиновые и топазовые оргии; рушились жемчужные ветки; сверкали взволнованные глаза опалов; сапфиры заставляли думать о султанах тысячи и одной ночи; аметисты напоминали об ослепительных религиях. Два карбункула выкатились на землю; Мария Ерикова взяла их в тени для кошачьих глаз.

Изменившийся, безумный Ван ден Брукс нырнул локтями в сундук, перемешал бриллианты и на мгновение вытащил руки, высоко подняв их, как будто хотел стряхнуть с них великолепие.

— Это прекрасно как фосфоресцирующее море, это прекраснее него, — с трудом дыша, проговорил он. — Это кровь, это огонь, оно пылает, оно дурманит. Это моё, моё. Это моё вино, моё безумие, моё божество…

Трамье взял за руку Хельвена:

— Эти сокровища невероятны, но все эти камни могут быть фальшивыми. Во всяком случае, я уверен, что наш хозяин определённо безумен и находится на верном пути к прогрессивному параличу.

— Возможно, — прошептал Хельвен.

Он замолчал, потому что Ван ден Брукс обернулся. К хозяину острова вернулось спокойствие.

— Знаете ли вы, — сказал он, — от кого достались мне эти сказочные сокровища? Там есть миллионы и миллионы камней, бриллиантов, больших, как яйца, розовый и чёрный жемчуг. Знаете ли вы, кто проявил ко мне такую щедрость?

Море, — с серьёзным видом продолжал он. — Вы только посмотрите, что мне от него досталось.

Он опустил руки в сундук, порылся в нём и вытащил желтоватый шар. Это был череп: в его глазнице находился изумруд.

Потом он положил череп среди камней, закрыл сундук и сел на его крышку.

— Однажды, когда я, через некоторое время после высадки, прогуливался по восточному берегу острова, моя нога задела в песке маленькой бухточки изъеденную морем доску. Я не сомневался, что это был обломок корабля, и увидел уцелевший фрагмент старинного железного резного замка. Ржавчина так сильно изъела металл, что мне стоило больших усилий разобрать детали резьбы. Я всё-таки смог это сделать. Я постепенно разобрал несколько букв: «Г… О… СА» — и дату: 1592. Безусловно, это был обломок разбившегося о рифы судна. Моё воображение немедленно нарисовало испанские галеоны, нагруженные бриллиантами и золотом Перу, всеми сокровищами Ост-Индии, которые порой ветер и течение влечёт в неизвестных направлениях и которым иногда, к несчастью, случается разбиться о подводные скалы. Расшифрованные буквы подтвердили мою гипотезу. После долгих усилий я восстановил всё имя: «Грасиоса».

Должно быть, «Грасиоса» затонула неподалёку от моего острова. Надо было её найти.

Благодаря местным жителям, которые оказались отличными ныряльщиками, я вскоре смог получить интересные сведения. Действительно, ныряльщики обнаружили на глубине десяти сажен наполовину увязший в песке остов корабля, весь покрытый раковинами. Не буду подробно останавливаться на своих собственных усилиях и усилиях моих рабочих. Надев скафандр, я провёл долгие часы, погрузившись с киркой в руке, чтобы высвободить затонувший корабль и облегчить себе доступ к нему. Наконец добрался до полубака и спустился в трюм. Вы не можете представить ужас этого корабля-трупа, изъеденного солью, разбухшего от чёрной воды, кишащего осьминогами и крабами, пребывающего в многовековой мёртвой тишине. Я дрожал и всё же двигался.

«Грасиоса» была шхуной, и по её бортам скрывались бесценные сокровища. Золотые слитки, потускневшие с веками (но я узнал драгоценный металл), громоздились среди водорослей. Они были очень тяжёлыми: я оставил их морю, которое служит им хорошим сторожем.

Внезапно, покачиваясь в этой тёмной воде, скованный свинцовыми подошвами и дыхательным шлемом, я задел объёмистый сундук. Я протянул руку, и рука моя опустилась на что-то гладкое, холодное и немного липкое. Это был череп. Сундук открылся с большим трудом, ибо был словно завален раковинами, и моему взору предстала Голконда: драгоценные камни колыхались в сине-зелёном полумраке.

Я ничуть не растерял этих затонувших сокровищ и поднялся на свет с этой мёртвой костью, изглаженной волнами.

Произнеся это, Ван ден Брукс нажал на невидимую пружину, и сундук снова скрылся.

Онемев, гости последовали за ним в прохладную обитель, где бил фонтан и в странно раскрашенных горшках благоухали аронники.

Глава XX. Человек, который хотел быть Богом

Из сего узнаешь, что Я Господь: вот этим жезлом, который в руке моей, я ударю по воде, которая в реке, и она превратится в кровь.

Это послеполуденное время купало весь остров в такой ласке, что путешественники почувствовали, как постепенно рассеивается неловкость, вызванная произошедшим в тайнике. Выйдя на свет, они поддались успокаивающему очарованию этого места, где под всегда одинаковым небом на своих стебельках томились, не увядая, цветы.

— Вот, — сказала Мария Ерикова, — цветы увядают и не стареют.

— В самом деле, — ответил адвокат, — дряхлость изгнана с этой земли.

Профессор объяснял Хельвену, что Ван ден Брукс, безусловно, проявлял признаки психических расстройств, главным из которых была мания величия.

— Впрочем, — прибавил Трамье, — он, когда не имеет доступа к тому, что однажды может привести к пагубным последствиям, надо признать, совершенный человек, очень вежливый и дружелюбный с гостями.

Художник, похоже, не уделял должного внимания его диагнозу, и присоединился к Леминаку и Марии Ериковой, взявшей Ван ден Брукса за руку.

— Вы идёте? — спросила Мария Хельвена. — Мы собираемся пройтись по острову под руководством его короля.

— Простите, — сказал Хельвен, — я предпочитаю остаться на взморье и набросать несколько эскизов.

На самом деле молодой человек почувствовал, что одержим жгучей потребностью остаться в одиночестве. Он всегда мечтал о приключениях, и Приключение предстало пред ним. Ван ден Брукс был поистине главным героем романа, очень таинственным, может быть, даже довольно опасным, что приукрасит последние главы истории. Действительно, что значили эти ужасные увечья, эти робкие поклонения туземцев торговцу хлопком? Что значила выжженная деревня? Художнику вспомнились все слова Ван ден Брукса, и некоторые из них приобрели весомость. Хельвен вспомнил вечер, когда торговец, повернувшись лицом к звёздам, проронил: «Бог — не более, чем художник ужаса.»

И тем не менее в этот день, несмотря на Приключение, в этой любопытной атмосфере, напоённой одновременно райским спокойствием и неясными угрозами, в этом благоухающем и, может быть, насыщенном тонкими ядами воздухе, художник, прежде жаждавший сильных эмоций, прилёг на прибрежный песок, измученный той усталостью, которую Отцы Церкви окрестили lœdium vitæ. Мария Ерикова, конечно же, не была чужда этой усталости, но печаль Хельвена выходила за пределы простого любовного злоключения: она вмещала лабиринты острова, коралловые рифы, горделивые вулканы, тёмную эмаль неба и волнения Тихого океана. Ему на ум пришла фраза Ницше, и, когда он произносил её, глаза его наполнились слезами: «Прежде говорили,,Бог»», глядя на далёкие моря…».

Он встал. Решив изгнать романтические настроения, он пошёл через лес в направлении, противоположном тому, в котором двигалась маленькая группа людей. Тишина была глубокой. В сплетениях веток и листьев, которые он отводил, чтобы проложить себе дорогу, внезапно мелькнули в кустах биения вспугнутых крыльев; потом вновь воцарилась тишина, и в лес не проникал даже шум моря. Запах растений и деревьев был почти удушающим; неясные ароматы сгущались под этим сводом, как в хорошо закрытой курильнице. В висках у Хельвена застучало. Он тотчас поспешил отыскать поляну, вдохнуть порывы, шедшие с моря, увидеть над головой кусок свободного неба. Тростью он скосил лианы, срубил низкие ветки, делая отверстие плечами вперёд.

Наконец луч солнца проник через менее плотную листву. Он вздохнул.

Тогда в тишине раздалось гиканье, столь сильное стенание, что оно словно выходило из леса и побеждало пространство горьких вод, проходя сквозь деревья и холмы, как косяк стонущих журавлей. Это было монотонное, хрипловатое моление беспредельного отчаяния.

Хельвен вздрогнул. Это остров таил в своих благоухающих складках ещё более мучительные боли?