Луи Нильсон – Вне фильтров: Резонанс сердец (страница 3)

- Это была техническая ошибка, - говорю я ровным голосом. - Забыли выключить запись. Я уже удалила этот фрагмент.

Он смотрит на меня долго, не мигая. Его глаза - как два глубоких колодца, на дне которых ничего не видно.

- Лжете, - шепчет он. - У вас пульс участился. Я вижу его здесь, на шее.

Я инстинктивно касаюсь шеи пальцами. Моя кожа горит.

- Вы не удалили его. Вы прослушали его несколько раз. Вы пытались понять, кому это адресовано.

- Это не мое дело, - я отворачиваюсь к пульту и резко двигаю фейдер вверх, наполняя комнату его собственным голосом из динамиков. Громко. Агрессивно.

- "...мы всегда оставляем за собой выжженную землю..." - гремит его баритон.

Он морщится, как от физической боли, и делает знак рукой, чтобы я выключила. Я подчиняюсь.

- Зачем вы это делаете? - спрашивает он тише.

- Чтобы напомнить вам, зачем мы здесь. Мы работаем над книгой. Ваша личная жизнь, ваши шепоты у окна - это шум. Моя задача - убрать шум.

- А если шум - это и есть самое главное? Если всё остальное - лишь декорации?

Он садится в кресло рядом со мной. Его движения рваные, несинхронные. Он похож на сломанную марионетку, которую пытаются заставить танцевать вальс.

- Александра, - он произносит мое имя так, словно пробует его на вкус. - Вы ведь тоже прячетесь. За этими наушниками, за этими графиками. Вы боитесь громких звуков. Вы задерживаете дыхание, когда я подхожу слишком близко. Почему?

Я чувствую, как внутри меня начинает расти глухое раздражение. Он пытается препарировать меня, используя мои же методы. Но он дилетант. Он не знает, что я тренировалась годами, чтобы быть непроницаемой.

- Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мою психологию, - отрезаю я. - Давайте перейдем к делу. Глава вторая. У вас там есть фрагмент, где вы читаете диалог двух женщин. Это звучит фальшиво. Вы пытаетесь имитировать женские интонации, и это выглядит как карикатура.

- И как же, по-вашему, должна звучать женщина, которая только что узнала, что ее жизнь была ложью? - он вызывающе вскидывает подбородок.

- Она не должна кричать, - я закрываю глаза, вспоминая голос своей матери в ту ночь, когда отец ушел навсегда. - Она должна звучать пусто. Как пустой кувшин, по которому ударили палкой. Звук должен быть коротким и лишенным резонанса. У вас же там целая оперная ария.

- Покажите мне, - говорит он вдруг. - Покажите, как это - звучать пусто.

Я открываю глаза. Он смотрит на меня в упор. В его взгляде нет издевки, только какая-то жадная, почти болезненная потребность.

- Я не актриса. Я редактор.

- Нет, вы - резонатор. Вы чувствуете фальшь всем телом. Я видел, как вы дернулись, когда я вошел. Скажите это. Ту фразу из текста. "Я никогда тебя не знала".

Я молчу. Мой внутренний профессор в панике кричит: "Не делай этого! Это нарушение дистанции! Это непрофессионально!"

Но в студии так тихо, что я слышу, как бьется его сердце. Или это мое? Ритм сбитый, синкопированный.

- "Я никогда тебя не знала", - произношу я.

Мой голос звучит плоско. Я намеренно убираю из него все эмоции, весь объем. Я делаю его сухим, как осенний лист, который рассыпается в пыль под подошвой.

Мирон замирает. Его лицо бледнеет еще сильнее, если это вообще возможно. Он закрывает глаза и делает глубокий вдох. На этот раз без шума. Без лишних звуков.

- Вот оно, - шепчет он. - Вот этот звук. Тишина внутри звука. Почему вы не записываете свой голос, Александра?

- Потому что мой голос не заслуживает записи. Он плоский. В нем нет истории.

- В нем есть правда, которой я боюсь, - он открывает глаза и протягивает руку, словно хочет коснуться моей щеки, но останавливается в нескольких сантиметрах. - Вы - мой идеальный редактор. Вы вырежете из меня всё лишнее, пока не останется только...

- Только что? - мой голос дрожит, и я ненавижу себя за это.

- Только то, что я сам в себе ненавижу.

Он резко встает и направляется к выходу. У двери он останавливается.

- Завтра я принесу вторую главу. И, Александра... не удаляйте тот шум в конце файлов. Мне важно знать, что кто-то его слышит.

Он уходит, и дверь захлопывается с глухим, тяжелым звуком. Резонанс уходит в пол, я чувствую его своими ступнями.

Я остаюсь одна в студии. Гул лампы на пятидесяти герцах кажется теперь невыносимо громким. Я надеваю наушники, открываю файл первой главы и прокручиваю в самый конец.

Тишина. Щелчок окна. Уличный шум.

"Сегодня я снова видел ее..."

Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Один. Два. Три.

Я знаю, что я совершаю ошибку. Я знаю, что этот человек - ходячая катастрофа, состоящая из острых углов и битого стекла. Но когда я слышу его голос, я чувствую, что я наконец-то перестала тонуть.

Я включаю запись еще раз. И еще раз. Я не чищу дорожку. Я не срезаю частоты. Я просто слушаю, как он дышит, и мое собственное дыхание подстраивается под его рваный, неправильный ритм.

Впервые в жизни мне не хочется, чтобы мир замолчал. Мне хочется выкрутить громкость на максимум и услышать всё, что он прячет в своих паузах.

ГЛАВА 2

Коробка с новой микрофонной стойкой оказалась тяжелее, чем обещали технические характеристики на сайте. Она была длинной, угловатой и совершенно не подходила для того, чтобы нести ее в одной руке, прижимая локтем к бедру. Картон впивался в ладонь, и я чувствовала, как под кожей натягиваются сухожилия - старая память из бассейна, когда после трех километров на дорожке пальцы сводило в одну сплошную, негнущуюся судорогу. Я сделала вдох, задерживая его на середине, как перед прыжком в воду. Мой внутренний профессор в этот момент недовольно цокнул: Слишком много лишнего шума, Александра. Ты дышишь как загнанная лошадь, а не как профессионал.

Я пнула тяжелую стеклянную дверь подъезда. Она отозвалась низким, недовольным гулом, который обычно издают старые виолончели, когда смычок слишком сильно прижимают к струне. В холле пахло сырым бетоном и дешевым освежителем воздуха с запахом искусственного лимона. Этот запах имел свою частоту - что-то в районе четырехсот герц, навязчивое и плоское.

Лифт застрял где-то на верхних этажах. Я поставила коробку на холодный кафель. Звук удара был коротким, сухим, без реверберации. Плохой признак. Значит, в помещении слишком много поглощающих поверхностей или, наоборот, геометрия углов гасит любой живой отзвук. Я поправила лямку рюкзака, в котором лежал ноутбук с той самой записью. "Сегодня я снова видел ее..." Фраза крутилась в голове, как зацикленный сэмпл. У голоса Мирона - или как там его зовут на самом деле - был странный обертон. Он возникал только на гласных, когда он расслаблял гортань. Это был звук человека, который привык говорить с самим собой в пустой комнате.

Двери лифта начали медленно раздвигаться. Это был старый Отис, его механизмы работали с характерным скрежетом, напоминающим трение наждачной бумаги о металл. Из глубины кабины на меня пахнуло холодом и чем-то еще. Запах был сложным: смесь табака, который долго держали на морозе, и дорогой шерсти.

В лифте стоял мужчина. Высокий, в глубоком капюшоне черного худи, который скрывал лицо почти полностью. Я увидела только подбородок - четкий, с легкой щетиной, и плотно сжатые губы. Он не вышел. Он просто передвинулся в угол, освобождая место для моей коробки. Его движения были лишены суеты, они были экономичными, как у пловца, который бережет силы на финальный рывок.

- Придержите, пожалуйста, - выдавила я, подхватывая картонного монстра.

Он не ответил. Вместо этого он просто вытянул руку и нажал на кнопку открывания дверей. Рука была крупная, с длинными пальцами. Я затащила коробку внутрь, задевая края проема. Звук картона, скребущего по алюминию, отозвался в моем солнечном сплетении резким спазмом. Я физически ощутила эту фальшь.

Двери закрылись. Лифт дернулся и пополз вверх. Мы оказались заперты в пространстве три на три фута. В такой близости люди обычно начинают звучать. Даже если они молчат, их тела издают микро-звуки: трение ткани, шум дыхания, работа клапанов сердца. Я невольно включила свой внутренний микрофон на полную громкость.

Он дышал рвано. Не так, как человек после пробежки, а так, будто он пытается подавить в себе какой-то внутренний ритм. Вдох - короткий, резкий. Пауза. Выдох - длинный, со свистом где-то глубоко в бронхах. Это был ритм человека, находящегося в состоянии затянувшейся обороны. У меня заныла спина между лопатками - так всегда бывало, когда я сталкивалась с агрессивной тишиной.

Я потянулась к панели кнопок, но замерла. Кнопка четырнадцатого этажа уже светилась тусклым оранжевым светом.

- Вы тоже на четырнадцатый? - спросила я, и мой голос прозвучал в этой тесной кабине слишком звонко, слишком ярко. Как будто я случайно ударила по треугольнику посреди похоронного марша.

Он не повернул головы. Только слегка качнул капюшоном.

- Да, - сказал он.

Это было всего одно слово. Но это было то самое "да". Тот самый тембр, который я чистила последние три часа. Тот самый низкий рокот, который начинался где-то в районе диафрагмы и обрывался, не успев превратиться в полноценную фразу. В моем рюкзаке, кажется, даже ноутбук стал тяжелее от осознания этой близости.

Мирон. Или его физическое воплощение.

Я затаила дыхание. В бассейне нас учили: если хочешь проплыть под водой дольше, не делай глубокий вдох перед погружением, это только увеличивает плавучесть и заставляет тратить силы. Нужно просто выдохнуть и войти в воду пустым. Сейчас я чувствовала себя абсолютно пустой.