Луи Нильсон – Вне фильтров: Резонанс сердец (страница 2)

Я захожу в небольшое кафе, где всегда мало народу и играет скучный, предсказуемый джаз. Я сажусь в углу, заказываю двойной эспрессо. Мне нужно заземлиться.

"Сегодня я снова видел ее..."

Кто она? И почему он говорит об этом микрофону, словно это его единственный исповедник?

Мирон. Я видела его только на фотографиях, которые прислало издательство для оформления релиза. На них он выглядит именно так, как звучит его текст: резкие черты лица, жесткий взгляд, идеально сидящий костюм. Человек-крепость. Человек-алгоритм. Но этот шепот в конце записи не принадлежит человеку в костюме. Он принадлежит кому-то, кто стоит у открытого окна и понимает, что он невидим.

Я делаю глоток кофе. Горькая жидкость обжигает язык, и я концентрируюсь на этой боли. Это хорошо. Боль - это реальность. Шепот в наушниках - это просто запись, кусок магнитного кода, цифровая пыль.

Но я знаю, что это не так. В моей профессии есть понятие "эффект присутствия". Это когда запись настолько качественная, что слушатель начинает чувствовать запах одеколона диктора или тепло его кожи. Я же почувствовала не запах. Я почувствовала его одиночество. Оно было таким плотным, что его можно было резать ножом.

Мой мобильный вибрирует на столе. Издатель. Аркадий Львович. Человек, чей голос всегда звучит так, будто он пытается продать тебе страховку от падения метеорита - слишком бодро, слишком настойчиво, с фальшивым дружелюбием в верхних регистрах.

- Саша, деточка! - орет он в трубку. - Как тебе наш таинственный автор? Ну что за голос, а? Золото! Мы на этом аудиокнижном рынке всех порвем. Ты уже начала чистку?

- Начала, Аркадий Львович, - я стараюсь дышать ровно. - Голос сложный. Много артефактов.

- Какие артефакты, Сашенька? Это харизма! Это жизнь! Мирон очень трепетно относится к результату. Он просил, чтобы именно ты занималась его книгой. Сказал, что слышал твои работы и ему нравится твоя... как он выразился... хирургическая точность.

Я замираю с чашкой в руке.

- Он знает меня?

- Ну, в наших узких кругах все всех знают. Он хочет встретиться завтра. Посмотреть на процесс, внести правки. Он очень капризный, предупреждаю сразу. Но талант, Саша, талант оправдывает всё.

- Я не люблю, когда авторы сидят над душой во время сведения, - мой голос звучит резче, чем я планировала. - Это мешает. Звук - это интимный процесс.

- Брось свои штучки, - Аркадий смеется, и этот звук напоминает мне рассыпающийся сухой горох. - Он платит тройной тариф. Завтра в одиннадцать в студии. Будь паинькой, выпей своего успокоительного чая или что ты там пьешь, и сделай из него конфетку.

Он отключается раньше, чем я успеваю возразить.

Завтра. Он придет завтра.

Я смотрю в окно кафе. По стеклу начинают стекать первые капли дождя. Они создают ритмичный, едва слышный стук. Я пытаюсь поймать этот ритм, подстроиться под него своим дыханием, но у меня не получается. В моей голове все еще звучит этот шепот.

"И она даже не посмотрела на меня".

Я чувствую, как в животе завязывается тугой узел. Это не страх. Это предчувствие опасности, как когда ты плывешь в открытой воде и вдруг понимаешь, что под тобой - бездна. Ты не видишь дна, ты не знаешь, что там прячется, но твоя кожа чувствует изменение температуры и давления.

Я возвращаюсь домой поздно. Моя квартира - это храм тишины. Здесь нет ковров, нет лишних вещей, которые могли бы поглощать или отражать звук. Минимум мебели, белые стены, тяжелые звуконепроницаемые шторы. Я называю это своей камерой сенсорной депривации. В конце дня мне нужно, чтобы мир замолчал.

Я ложусь на пол в гостиной. Холодный ламинат приятно холодит спину. Я закрываю глаза и пытаюсь выполнить упражнение, которому меня научил мой первый тренер по плаванию. Представь, что ты - это просто сосуд с водой. Вода должна быть неподвижной. Никаких волн. Никаких всплесков.

Но сегодня вода в моем сосуде бурлит.

Я снова и снова прокручиваю в голове его голос. Я деконструирую его на составляющие. Почему он так странно произносит букву "л"? Она у него получается мягкой, почти неуловимой, словно он боится задеть ею что-то хрупкое. А его паузы... они не пустые. В них есть напряжение, как в натянутой тетиве.

Я встаю, иду к ноутбуку. Мне нужно знать больше. Я ввожу в поиске имя "Мирон". Результатов тысячи, но ни одного фото, кроме того официального, что у меня уже есть. Никаких интервью. Никаких личных блогов. Только его книги - мрачные, интеллектуальные триллеры, которые критики называют "анатомией человеческой подлости".

Его прошлая книга была экранизирована, но он не появился даже на премьере. Вместо него был его агент - скользкий тип с голосом, как у продавца подержанных машин.

Я нахожу один короткий отзыв на форуме, написанный кем-то из его бывших коллег, судя по всему. "Мирон - это не человек, это функция. Он не умеет разговаривать, он умеет только наблюдать и записывать. Не пытайтесь найти у него сердце, там только жесткий диск с огромным объемом памяти на ваши ошибки".

Я закрываю ноутбук. Профессор в моей голове согласно кивает. Видите, Александра? Это просто технический проект. Не ищите в нем глубины там, где есть только качественный расчет.

Но шепот. Шепот не был расчетом. Шепот был ошибкой. А ошибки - это единственное, чему я верю в этом мире. Ошибки невозможно подделать. Громкий крик можно отрепетировать. Слезы можно имитировать, добавив в голос нужную долю влажности. Но этот едва уловимый тремор в конце фразы, этот звук открываемого окна, как попытка глотнуть свежего воздуха перед тем, как утонуть... это и есть истина.

Я засыпаю под утро, и мне снится, что я плыву в бесконечном бассейне с темной, как чернила, водой. Я не вижу краев, я не вижу дна. Я только слышу, как где-то наверху, над поверхностью, кто-то читает книгу. Голос доносится до меня искаженным, приглушенным толщей воды, но я узнаю этот тембр. Я пытаюсь вынырнуть, но вода становится густой, как сироп. Я открываю рот, чтобы позвать на помощь, но из моего горла не доносится ни звука. Тишина. Оглушительная, тяжелая тишина.

Утром я просыпаюсь от того, что у меня заложены уши. Это бывает из-за перепада давления или из-за стресса. Я делаю несколько глотательных движений, пытаясь выровнять внутреннее давление.

В студию я прихожу за полчаса до назначенного времени. Мне нужно подготовить пространство. Я выставляю микрофон, хотя записывать мы сегодня ничего не планируем - только правки. Я раскладываю на столе свои записи, графики частот, список тайм-кодов с ошибками. Это мое оружие. Моя защита.

Когда дверь аппаратной открывается, я даже не оборачиваюсь. Я чувствую его присутствие по запаху - не одеколон, нет. Запах холодного воздуха, табака и чего-то еще... так пахнет старая бумага.

- Доброе утро, Александра, - говорит он.

Его живой голос звучит иначе, чем в наушниках. В нем нет того объема, который дает микрофон, но в нем гораздо больше острых углов. Он звучит как сухой хворост, который ломают под ногами.

Я поворачиваюсь.

Он выше, чем я представляла. Бледный, с резкими тенями под глазами, словно он не спал неделю. Его пальцы длинные и беспокойные - он постоянно теребит край своего серого пальто.

- Здравствуйте, Мирон, - я стараюсь смотреть ему прямо в глаза. У него зрачки расширены, почти скрывая радужку. Это признак либо боли, либо сильного возбуждения. - Я подготовила список технических замечаний по первой главе.

- Технических замечаний? - он криво усмехается. У него тонкие губы, которые почти не двигаются, когда он говорит. - Аркадий сказал, что вы - лучший специалист по "оживлению" мертвых текстов.

- Ваш текст не мертвый. Он... герметичный. Я просто пытаюсь сделать его доступным для человеческого уха.

- А человеческое ухо, по-вашему, нуждается в упрощении? - он делает шаг ко мне, входя в мою зону комфорта.

Я чувствую, как мои мышцы спины напрягаются. Я фиксирую его ритм дыхания. Оно неровное. Короткий вдох, длинная пауза. Он контролирует себя, но этот контроль стоит ему огромных усилий.

- Оно нуждается в чистоте, - отвечаю я, возвращаясь к монитору. - Например, на седьмой минуте вы слишком сильно форсируете звук. Это вызывает дискомфорт у слушателя. Ваши "с" звучат как бритвенные лезвия.

- Бритвенные лезвия - это именно то, что я хотел, - он подходит к столу и смотрит на звуковую волну своего голоса на экране. - Это история о боли, Александра. Вы хотите пригладить боль? Сделать ее комфортной?

- Я хочу сделать ее качественной. Боль не должна дребезжать на частоте три килогерца. Это просто плохой звук.

Он замолкает. В студии повисает тишина, и я слышу, как гудит лампа над нашими головами. Это гул на частоте пятьдесят герц. Я ненавижу его.

- Вы очень дотошны, - произносит он наконец. В его голосе появляется новая нотка - любопытство. - Вы разбираете меня на запчасти. Вам не страшно, что если вы соберете меня обратно, я перестану работать?

- Я не собираю людей, Мирон. Я редактирую аудиофайлы. Между ними большая разница.

- Неужели? - он наклоняется к самому моему уху. Я чувствую тепло его дыхания на своей коже. - А что вы скажете о конце файла? О том куске, который вы не должны были слышать?

Мое сердце делает резкий толчок, словно я споткнулась на ровном месте. Но я не подаю виду. Я медленно поворачиваю голову к нему.