Луи Нильсон – Центр тяжести. Цветы для призрака (страница 7)

- Она что-то еще сказала? - спросил он вместо приветствия.

Я вышла из машины, чувствуя, как затекли мышцы спины. Нужно сделать растяжку, иначе к вечеру я превращусь в соляной столб.

- Она сказала, что я должна уходить, пока мои корни не вросли в этот склеп. И что ваш брат был мастером уничтожения.

Марк нахмурился. Он смотрел мимо меня, на витрину, где за стеклом стояли вазы с протеей и гортензиями.

- Артем всегда был... сложным. Но он любил красоту.

- Красота - это отличная маскировка для гнили, Марк. Любой флорист вам это скажет. Вы можете собрать идеальный букет, но если внутри стеблей начался некроз, это просто вопрос времени.

Я открыла дверь мастерской. Звякнул колокольчик. Внутри было прохладно и пахло влажной землей. Мое убежище. Мой стерильный мир, который я так долго выстраивала. Теперь этот мир был осквернен присутствием реестра Артема.

- Кто следующая? - спросила я, подходя к рабочему столу.

Марк достал из папки лист. Его движения были резкими, рублеными. Он ненавидел эту неопределенность. Для него мир должен был состоять из цифр и логических цепочек, а не из истерик в отелях и метафор о корнях.

- Яна Соболь. Адрес - частная клиника в пригороде. Отделение реабилитации.

Я замерла с секатором в руке. Яна Соболь. Имя показалось мне знакомым, но я не могла вспомнить, откуда.

- Что за реабилитация?

- Она была балериной, - Марк посмотрел на меня, и в его взгляде на мгновение промелькнуло что-то похожее на сочувствие. Или на предупреждение. - Три года назад попала в аварию. Теперь она не ходит.

В мастерской стало тихо. Я слышала только мерное жужжание холодильника с цветами. Балерина, которая не ходит. Это было слишком близко. Слишком похоже на мою собственную историю, только в моем случае травма была не физической, а публичной. Мой позор на чемпионате мира, когда я сорвалась с бревна на глазах у миллионов, был моей "аварией". Я тоже долго не могла ходить. Метафорически.

- Какие цветы для нее? - мой голос прозвучал суше, чем обычно.

- Лизиантусы. Фиолетовые. Артем отметил, что они должны быть "самого темного оттенка, какой только возможен".

Лизиантусы. Их еще называют "розами для бедных" или "цветами разбитого сердца". Они выглядят нежно, но у них удивительно жесткие, почти деревянные стебли. И фиолетовый цвет... цвет траура и высшего духовного страдания.

- Артем был поэтом, - горько усмехнулся Марк. - Поэтом-ликвидатором.

- Нет, Марк. Он был режиссером. А мы с вами сейчас - его массовка.

Я подошла к холодильнику и достала охапку лизиантусов. Они были холодными, лепестки казались сделанными из тончайшего шелка. Фиолетовый был таким глубоким, что граничил с черным.

- Вы поедете со мной, - сказала я, оборачиваясь к Марку. - На этот раз я не собираюсь выслушивать пророчества в одиночку.

Он кивнул.

- Поеду. Мне тоже нужно посмотреть ей в глаза.

Я начала собирать букет. Мои руки работали автоматически. Сложить стебли по спирали. Проверить распределение цвета. Убрать лишние листья. Внутренний тренер требовал безупречности.

"Держи спину, Лера. Носок тяни. Даже если ты просто связываешь охапку мертвой органики".

Я чувствовала на себе взгляд Марка. Он не смотрел на цветы. Он смотрел на мои руки. На то, как напрягаются мышцы предплечий, когда я затягиваю бечевку. Между нами снова возникло то странное напряжение, которое я почувствовала в первую встречу. Плотность воздуха изменилась. Это было похоже на состояние перед грозой, когда все затихает, и ты кожей чувствуешь статику в атмосфере.

- Почему вы бросили гимнастику? - вдруг спросил он.

Вопрос ударил под дых. Я не ожидала такой прямой атаки. Обычно люди ходят вокруг да около, спрашивают про травмы или возраст. Но Марк бил в центр.

- Я не бросала. Я упала.

- Все падают. Но не все уходят в цветочный магазин.

- Я выбрала среду, где я могу контролировать рост и увядание. Цветы не предают. Они просто подчиняются законам биологии. Если ты их не поливаешь - они сохнут. Это честно. Люди... люди гораздо сложнее. Они могут цвести, даже когда ты вливаешь в них яд. А потом взрываются у тебя в руках.

Я отрезала лишний кусок ленты. Щелчок секатора прозвучал как выстрел.

- Мой брат был таким ядом, - сказал Марк. - Он вливал себя в людей, а потом смотрел, как они меняются. Как они становятся зависимыми от него. Я всю жизнь пытался нейтрализовать последствия.

- И как? Получилось?

Он подошел ближе. Теперь я видела мелкие морщинки в уголках его глаз и то, как сильно сжаты его челюсти.

- Нет. Потому что я всегда опаздывал. Я приходил, когда растение уже погибло. Вы - первая, кого я встретил в самом начале процесса.

- Процесса чего?

- Его последнего эксперимента.

Он протянул руку и коснулся лепестка лизиантуса. Его палец выглядел огромным и грубым на фоне хрупкого цветка.

- Поехали, Лера. Нас ждет балерина, которая не танцует.

Мы вышли из мастерской. Я несла букет, прижимая его к груди, как щит. Мышечная память подсказывала мне, что мой центр тяжести снова сместился. Но на этот раз я не была уверена, что смогу удержать равновесие.

Клиника находилась в сосновом лесу. Здесь пахло хвоей и тишиной. Воздух был чистым, стерильным, как в операционной. Мы шли по длинным коридорам, и звук наших шагов отдавался эхом от белых стен. Марк шел впереди, его походка была тяжелой, уверенной. Он прорубал пространство для меня.

У двери палаты он остановился.

- Готовы? - спросил он.

- Нет.

- Я тоже. Заходим.

Палата была светлой, с огромным окном, выходящим на лес. В инвалидном кресле у окна сидела девушка. Ее волосы были собраны в идеальный балетный пучок - так туго, что кожа на висках натянулась. Ее спина была прямой, как струна. Я узнала эту осанку. Осанку человека, который привык терпеть боль и называть ее дисциплиной.

Она не повернулась, когда мы вошли. Она смотрела на сосны.

- Яна? - тихо позвал Марк.

Она медленно развернула кресло. Ее лицо было бледным, почти прозрачным. Но глаза... глаза были живыми, обжигающе яркими. В них не было той усталости, которую я видела у Элеоноры. В них была ярость.

- Марк, - сказала она. Голос был чистым, как звон хрусталя. - Я думала, ты придешь раньше. Чтобы забрать долги.

- Я пришел принести... - он запнулся и посмотрел на меня.

Я сделала шаг вперед и протянула ей лизиантусы. Фиолетовые цветы в этом белом пространстве выглядели как открытая рана.

Яна посмотрела на букет. Ее ноздри дрогнули. Она вдохнула запах - тонкий, едва уловимый аромат горькой травы.

- Лизиантусы, - прошептала она. - "Эустома". Прекрасный рот. Артем любил латынь. Он говорил, что она звучит как приговор.

Она взяла букет и положила его себе на колени, туда, где ее ноги были укрыты тонким пледом. Она гладила лепестки так нежно, как будто это были живые существа.

- Он сказал, что пришлет их, когда... когда все закончится, - она подняла на нас глаза. - Он обещал мне, что этот букет станет моим последним выходом на сцену.

Я чувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Это не была ирония Элеоноры. Это было что-то другое. Глубокое, корневое горе, смешанное с обожанием.

- Вы его любили? - спросила я, и мой голос дрогнул.

Яна улыбнулась. Это была самая грустная улыбка, которую я видела в своей жизни.

- Любила? Нет. Я была его лучшим проектом. Он сломал меня, чтобы посмотреть, смогу ли я собраться заново. И знаете что? У него не получилось. Я осталась сломанной.

Она вдруг резко дернула рукой и сорвала один из бутонов. Раздался сухой щелчок. Лепестки посыпались на плед, как капли фиолетовой крови.

- Он ненавидел эти цветы, - повторила она слова Элеоноры, но с другой интонацией. - Он говорил, что они - символ напрасных усилий. Они пытаются быть розами, но никогда ими не станут. Как и я. Я пыталась быть человеком, но осталась просто функцией. Его "прекрасным ртом", который должен был молчать.

Она посмотрела на Марка.

- Он оставил тебе письмо, Марк?