Луи Нильсон – Корректура реальности: Точка невозврата (страница 10)
Я снова посмотрела в окно. Тень исчезла. В комнате снова была только непроглядная тьма. Я стояла на узкой железной площадке, обдуваемая холодным ветром, и чувствовала себя самым глупым редактором в мире. Я пыталась найти логику там, где автор давно сошел с ума.
Я спустилась обратно, залезла в окно подъезда и почти бегом вернулась в свою квартиру. Я закрыла дверь на все замки и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось в горле.
- Это неправда, - сказала я себе. - Это просто игра света. Отражение. Галлюцинация.
Я прошла в гостиную. Ноутбук все еще стоял на столе, его экран светился синим - он вышел из спящего режима. На экране был открыт мой перевод.
Я подошла ближе и почувствовала, как по телу пробежала дрожь.
В тексте, который я оставила на середине предложения про предохранительный клапан, появились новые строки. Они были набраны тем же шрифтом, тем же кеглем.
- Редактор всегда остается до конца, - прочитала я вслух. - Но иногда конец наступает раньше, чем ты успеваешь поставить точку. Ника, посмотри вниз.
Я замерла. Мой взгляд медленно опустился к подножию стола.
Там, на линолеуме, прямо под тем местом, где я сидела пять минут назад, медленно проступало мокрое пятно. Оно росло, принимая очертания человеческой ладони. Жидкость была темной, почти черной.
Я присела и коснулась пятна пальцем. Оно было теплым. И пахло не водой. Оно пахло маслом. Тяжелым, техническим маслом, которое используют для смазки буровых установок.
Я посмотрела на потолок. Там не было никаких трещин, никаких следов протечки. Потолок был идеально белым, чистым.
Вибрация вернулась. Но теперь она была другой. Она больше не совпадала с моим пульсом. Она была быстрее. Намного быстрее. Словно под полом моей гостиной заработал огромный, ненасытный механизм, который собирался прогрызть путь наверх.
Я вскочила, опрокинув стул. Мои ноги сами несли меня к выходу, но я остановилась у двери в ванную. Взгляд упал на трещину на кафеле, которую я обвела маркером.
Восклицательный знак.
Теперь он выглядел иначе. Линия маркера потекла, смешиваясь с какой-то темной субстанцией, сочившейся из самой трещины. Это была не просто пыль или плесень. Это было то же самое масло.
Дом истекал маслом.
Я поняла, что Арсен не лгал. Наверху действительно никого не было. Но это не значило, что там было пусто. Там было само здание. Оно было живым, оно дышало, оно имело свою кровеносную систему из труб и кабелей, и сейчас эта система давала сбой. Или, наоборот, переходила в режим максимальной мощности.
Я схватила блокнот со стола. Вода размыла записи, но я видела цифры, которые сама же и написала. 21:52. Звон стекла.
Я посмотрела на часы. 22:15.
Если моя теория с числами Фибоначчи была верна, то следующий звук должен был произойти через двадцать одну минуту после последнего. 21:52 плюс двадцать один - это 22:13.
Я пропустила его. Я была на пожарной лестнице и пропустила звук, который должен был случиться две минуты назад.
Я почувствовала, как во мне нарастает ярость. Это была чистая, незамутненная злость на саму себя за непрофессионализм. Я пропустила ключевой момент сюжета. Я - плохой редактор.
И тут раздался звук.
Это не было сверху. Это было снизу. Прямо из-под моих ног. Громкий, скрежещущий звук металла, вгрызающегося в бетон. Пол под моими ногами ощутимо выгнулся.
Я отпрыгнула к стене, вжимаясь в нее всем телом. В центре комнаты линолеум начал рваться. Сначала появилась небольшая дыра, из которой повалил едкий сизый дым. Затем из дыры показалось острие.
Огромное, вращающееся долото буровой установки.
Оно входило в мою гостиную с легкостью ножа, входящего в масло. Куски бетона и арматуры разлетались в стороны. Я видела, как стальные зубья перемалывают мой ковер, мой журнальный столик, мою спокойную, отредактированную жизнь.
Это было невозможно. Под моей квартирой был еще один этаж, там жила тихая старушка с кошкой. Буровая установка не могла взяться оттуда.
Но долото продолжало вращаться, расширяя отверстие. Шум был оглушительным, он заполнял все пространство, вытесняя мысли, страхи, саму мою личность. Я видела, как на долоте поблескивает то самое темное масло.
В какой-то момент вращение прекратилось. Долото замерло, возвышаясь посреди комнаты на добрых полметра. Дым начал рассеиваться.
Я стояла, не шевелясь, прижатая к стене. Мое тело было в состоянии предельной готовности к рывку, но бежать было некуда. Весь мир сузился до этой дыры в полу и стального конуса в центре.
Из дыры донесся голос. Он был
Глава 5: Соседский дозор
Голос из дыры был сухим и механическим, как треск старой кинопленки, но стоило мне моргнуть, как реальность пересобралась. Никакой дыры. Никакого долота. Только марево рассвета, просачивающееся сквозь жалюзи, и гудящая тишина, которая после ночного кошмара казалась плотной, как слой звукоизоляционной ваты. Мои икроножные мышцы были сведены судорогой - классический симптом того, что во сне я пыталась убежать от чего-то, чего нельзя отредактировать. Я сидела на полу, прижавшись спиной к холодному радиатору, и чувствовала, как в теле пульсирует остаточный кортизол. Моя мышечная память, натренированная годами спринтов, требовала немедленного рывка, низкого старта, взрыва энергии, но я просто сидела и смотрела на ковер. Ковер был цел. Журнальный столик стоял на своем месте, заваленный распечатками технических текстов о насосных станциях. Весь этот индустриальный ужас был продуктом моего перегретого мозга, который пытался подобрать визуальный синоним к звукам сверху.
Я поднялась, чувствуя, как суставы щелкают в пустой квартире. Мне нужно было выйти. Воздух в комнате казался отработанным, вторичным, как текст, прошедший через десять плохих переводчиков. Я натянула старые беговые тайтсы и толстовку с капюшоном. Мои движения были механическими, выверенными. Я не позволяла себе думать о том, что происходит этажом выше. Я просто фиксировала: пульс восемьдесят два, дыхание поверхностное, зрачки, вероятно, расширены.
Двор встретил меня серостью и запахом мокрого бетона. В семь утра наш элитный жилой комплекс выглядел как декорация к фильму о тихой катастрофе. Я вышла из подъезда, и мои кроссовки мягко спружинили на асфальте. В этот момент я увидела его. Арсен стоял у своего черного внедорожника, припаркованного чуть в стороне от основных мест. Машина была похожа на бронированный монолит, лишенный каких-либо украшательств. В архитектуре это назвали бы брутализмом - честная форма, никакой фальши, только функциональная агрессия.
Он не просто грузил вещи. Он выстраивал логистику. Его движения были лишены суеты, которую я так часто редактировала в поведении окружающих. Люди обычно совершают массу лишних жестов: поправляют волосы, оглядываются, переминаются с ноги на ногу. Арсен двигался как хорошо спроектированный механизм. Он поднимал из багажника большие черные мешки - плотные, из того самого полиэтилена, который используют для строительного мусора или... для чего-то, что не должно оставлять следов.
Я замерла в тени козырька соседнего подъезда. Мое тело тут же перешло в режим наблюдения. Я отметила номер его машины: Е 001 КХ. Шрифт на пластине был идеально чистым, несмотря на общую грязь на дорогах. Это была важная деталь. Он заботился об этой идентификации или, наоборот, делал ее слишком очевидной, чтобы она не вызывала подозрений.
Один мешок. Второй. Третий. Они выглядели тяжелыми. Когда он опускал их на асфальт, я чувствовала вибрацию через подошвы своих кроссовок. Это был глухой, плотный звук. Не строительный мусор. Строительный мусор гремит, в нем всегда есть пустоты, битый кирпич или куски гипсокартона. Эти мешки поглощали звук. В них было что-то органическое, тяжелое и податливое.
Арсен выпрямился и медленно повернул голову в мою сторону. Я не успела спрятаться, да это и было бы глупо. Моя попытка исчезнуть выглядела бы как стилистическая ошибка в предложении, которое он уже прочитал. Он поднял руку и коротко махнул мне. Это не был дружелюбный жест соседа. Это было приглашение, которое больше походило на вызов.
- Доброе утро, Ника, - произнес он, когда я подошла ближе. Его голос был ровным, без утренней хрипотцы. - Вы рано сегодня. Снова не спится из-за акустических аномалий?
Он использовал термин "акустические аномалии" так, будто мы обсуждали проект застройки, а не мой медленный сход с ума. Я остановилась в двух метрах от него. Мои мышцы были напряжены, я чувствовала готовность к старту в каждом сухожилии.
- Слишком много шума для тихой старушки с кошкой, - ответила я, глядя не на него, а на мешки. - Вы решили помочь ей с переездом? Или с утилизацией прошлого?
Я подбирала слова как скальпель. Мне хотелось вскрыть его спокойствие, найти в нем хоть одну грамматическую ошибку, хоть один лишний жест. Арсен усмехнулся. Эта усмешка не затронула его глаз, они оставались холодными и оценивающими.
- Можно сказать и так. В старых зданиях всегда скапливается слишком много лишнего. Сломанная мебель, забытые вещи, ненужные воспоминания. Все это создает избыточную нагрузку на перекрытия. Я просто провожу ревизию несущих конструкций.
Он подошел к машине и открыл заднюю дверь. Внутри было пусто и чисто, если не считать еще нескольких таких же мешков.