Луи Нильсон – Геометрия падения: Асимметрия чувств (страница 10)

- Делайте, что он сказал, - ответила я, удивляясь тому, как холодно звучит мой голос. - В этом здании слишком много лишнего шума. Пора начать очистку пространства.

Я спустилась по ступеням и пошла к своей машине. Солнце слепило, создавая в глазах яркие пятна, как от вспышки. Я села за руль, но не завела двигатель. Мои руки лежали на руле в положении десять и два часа - идеальная позиция. Но я не знала, куда ехать.

Мой телефон зазуммерил в сумке. Уведомление от приложения-планировщика: Дегустация тортов для свадьбы Самойловых. 15:00.

Торты. Сахарные кружева, слои крема, имитация благополучия. Я представила, как буду стоять там, с серьезным видом обсуждая оттенки айсинга, в то время как в моем кармане лежит доказательство того, что вся эта индустрия - одно большое мошенничество.

Я вдруг поняла, почему Тимур так на меня смотрит. Он видит во мне не профессионала, а соучастницу. Человека, который помогает людям строить карточные домики на ветру. И самое страшное, что он прав.

Я завела мотор. Мне нужно было найти ответы, и я знала, где их искать. Моя мать жила в загородном доме, окруженная антиквариатом и фотографиями в серебряных рамках. Она была хранителем музея нашей Идеальной Семьи. Пришло время устроить там внеплановую проверку.

По дороге я пыталась анализировать ситуацию. Двенадцатое сентября девяносто восьмого. Кризис в стране, дефолт, люди теряли состояния за одну ночь. А мои родители устраивали пир во время чумы. Откуда у отца были деньги на такую свадьбу? И почему Тимур говорил о дарственной на любовницу?

Мой мозг работал как компьютер, обрабатывающий огромный массив данных, но картинка не складывалась. Слишком много белых пятен. Слишком много засвеченных областей.

Когда я подъехала к дому матери, солнце уже начало клониться к закату, удлиняя тени. Дом выглядел безупречно: подстриженный газон, белые колонны, симметричные клумбы с розами. Это была цитадель порядка.

Мать встретила меня на террасе. Она пила чай из тонкого фарфора, и ее поза была зеркальным отражением моей: та же прямая спина, те же выверенные движения. Генетика - это тоже своего рода композиция.

- Эмилия, дорогая, ты выглядишь усталой, - сказала она, грациозно ставя чашку на блюдце. - Твой макияж немного поплыл. Тебе нужно больше отдыхать.

Я не села. Я осталась стоять, чувствуя, как холодный воздух пробирается под пиджак.

- Мама, расскажи мне о вашей свадьбе в усадьбе, - сказала я без вступлений.

Она слегка приподняла бровь. Ее лицо, подтянутое умелыми руками косметологов, осталось почти неподвижным, но я заметила, как на мгновение сузились ее зрачки. Нарушение ритма.

- К чему такие вопросы? Ты ведь знаешь эту историю наизусть. Это был самый прекрасный день. Твой отец арендовал всё поместье...

- Кто был владельцем усадьбы в то время? - перебила я.

Мать замолчала. Она медленно потянулась за салфеткой, расправляя ее на коленях. Каждое ее движение было затянутым, как в замедленной съемке.

- Кажется, какой-то бизнесмен. Фамилия... Боже, Эмилия, это было так давно. Кажется, Волков. Или Воронов. Что-то хищное. Твой отец вел с ним дела.

- Его звали Даниил Самойлов, - сказала я наугад, вспоминая фамилию своих нынешних клиентов. Нет, это не то. - Или это был Тимур? Нет, Тимур тогда был ребенком.

Я вытащила фотографию и положила ее на стол перед ней.

- Двенадцатое сентября девяносто восьмого года. Этот мальчик стоял на фоне вашего торжества. Мама, кто он?

Мать посмотрела на снимок. Ее рука, потянувшаяся к чайнику, замерла в воздухе. Это был сбой системы. Полный отказ оборудования. Она побледнела так сильно, что ее лицо слилось с белым фарфором.

- Откуда у тебя это? - ее голос стал тонким и ломким, как сухая ветка.

- Это неважно. Важно то, что этот мальчик сейчас владеет усадьбой. И он утверждает, что его отец в день вашей свадьбы совершил сделку, которая разрушила их семью. Мама, какую роль в этом сыграл папа?

Она не ответила. Она просто смотрела на фото, и в ее глазах я впервые увидела не гордость за фасад, а настоящий, хтонический ужас. Тот самый ужас, который я видела у Тимура, когда он вырывал у меня этот снимок.

- Твой отец... он не просто арендовал усадьбу, Эмилия, - прошептала она, закрывая глаза. - Он помог Даниилу скрыть активы. Это была сложная схема. Свадьба была прикрытием. Большой, шумный праздник, чтобы никто не заметил, как из компании выводятся миллионы.

Я почувствовала, как земля под ногами окончательно превращается в бездну. Мое дыхание стало коротким, поверхностным. Я задыхалась от избытка правды.

- Значит, всё это... все эти годы... наши праздники, наши альбомы... это всё было построено на воровстве?

- Это был бизнес, Эмилия! - она вдруг вспыхнула, открыв глаза. - В те годы по-другому было нельзя. Твой отец спас нас от нищеты! Да, Самойлов пострадал, его жена... она не выдержала позора, уехала. Но мы выжили!

- Вы не выжили, мама. Вы создали декорацию, в которой заставили меня жить.

Я развернулась и пошла к выходу. Мои ноги казались чужими, будто я шла на ходулях. Каждый шаг отдавался болью в позвоночнике. Весь мой мир, вся моя эстетика, вся моя одержимость порядком - всё это было лишь попыткой исправить то, что было сломано изначально.

Я села в машину и вцепилась в руль так сильно, что побелели костяшки пальцев. Мне нужно было увидеть Тимура. Прямо сейчас. Не потому, что я хотела извиниться, а потому, что он был единственным человеком, который знал правду. Он был моим зеркалом, в котором отражалось всё уродство нашей общей истории.

Я погнала обратно к усадьбе. Спидометр показывал сто двадцать, сто сорок, но я не чувствовала скорости. Я чувствовала только ритм своего сердца, который теперь совпадал с тем неровным стуком капель в архиве.

Когда я приехала, было уже совсем темно. Усадьба подсвечивалась прожекторами, превращаясь в призрачный замок. Я вбежала внутрь, не глядя на рабочих, которые заканчивали смену.

Я нашла его в главном зале. Он стоял посреди пустой комнаты, глядя на то, как рабочие сдирают со стен старые обои. В этом свете он выглядел как режиссер, который разрушает сцену после провального спектакля.

- Тимур! - я крикнула его имя, и оно эхом разнеслось под сводами потолка.

Он медленно обернулся. Его лицо было непроницаемым, как маска.

- Вы вернулись, Эмилия. Решили обсудить меню для поминок по вашей карьере?

Я подошла к нему вплотную. Я не заботилась о дистанции, о симметрии, о том, как я выгляжу. Я была живой, дрожащей массой нервов и осознания.

- Мой отец... он был соучастником вашего отца. Свадьба была прикрытием для кражи. Я знаю.

Тимур замер. Его маска дала трещину. На мгновение я увидела в его глазах такую бездну боли, что мне захотелось отшатнуться. Но я осталась стоять. Я держала блок.

- Теперь вы понимаете, - сказал он тихим, надтреснутым голосом. - Теперь вы понимаете, почему я ненавижу ваши цветы и ваши клятвы. Каждая свадьба, которую вы организуете, для меня - это еще один слой грима на трупе.

- Я не знала, - я сделала шаг к нему. Моя рука сама собой поднялась и коснулась его плеча. Его мышцы были жесткими, как камень. - Клянусь, я не знала.

Он не оттолкнул меня. Он просто стоял, глядя куда-то сквозь меня, в ту темноту, где пряталось его детство.

- Это ничего не меняет, - сказал он, но в его голосе уже не было прежней стали. - Прошлое нельзя исправить. Его можно только снести под корень.

- Нет, - я вдруг почувствовала прилив иррациональной стойкости. - Вы не снесете это. Мы не можем просто разрушить всё, потому что нам больно. Это слишком легко.

Я посмотрела на ободранные стены зала. Без обоев и лепнины здание выглядело голым, уязвимым, но честным. В его пропорциях всё еще была видна рука мастера, который строил его сотни лет назад, задолго до того, как наши родители превратили его в сцену для своего преступления.

- Мы построим здесь что-то другое, Тимур. Не офис для разводов и не декорацию для лжи. Что-то настоящее.

Он наконец посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, исследующим. Он искал во мне подвох, привычную ложь, красивый фасад. Но я была перед ним в полной расфокусировке, со спутанными волосами и дрожащими руками.

- Вы сумасшедшая, Эмилия, - сказал он, и в его голосе впервые промелькнуло что-то похожее на уважение. - Вы всё еще верите в композицию, даже когда кадр сгорел.

- Я верю в то, что мы можем изменить перспективу, - ответила я.

В этот момент я поняла, что точка невозврата пройдена. Мы оба стояли на руинах своих иллюзий, и это было самое симметричное, самое правильное состояние в моей жизни. Моя спина больше не болела. Узел в пояснице развязался.

Тимур медленно поднял руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были холодными, но этот холод не отталкивал. Это был холод правды, к которому нужно было привыкнуть.

- И что же мы будем делать? - спросил он.

Я посмотрела на него, фиксируя этот момент. Это был идеальный кадр. Никакого декора. Никакого лишнего света. Только мы двое в пустом зале, где тишина больше не давила, а давала пространство для вдоха.

- Мы будем работать, Тимур. Но на этот раз - без дублей.

Я знала, что впереди нас ждет война. С моими родителями, с его прошлым, с нашими собственными страхами. Но впервые в жизни я не боялась, что фасад рухнет. Потому что под ним, наконец-то, обнаружился фундамент.