Луи Брейе – Византийский мир : Византийская цивилизация. Том 3 (1950) (страница 4)
Гробницы частных лиц, гораздо более скромные, были просто вырыты в земле. В 1935-1937 годах раскопки шотландского университета Сент-Эндрюс под руководством профессора Дж. Х. Бакстера на месте Большого дворца в Константинополе вскрыли рядом с бывшим Императорским монетным двором настоящее кладбище популярного характера, устроенное на этом месте рядом с церковью после того, как Комнины покинули Большой дворец [99].
Гробницы часто отмечались каменными или мраморными стелами, на которых была выгравирована надпись, выражавшая почтение живых к мёртвым. Стела, обнаруженная в Константинополе (район Топ-Хане), показывает под акротериями, соединёнными маленькой аркой, пустой медальон, который должен был содержать портрет усопшего, некоего Амахиса, апотекарного (смотрителя склада) [100] [101], фригийца по рождению, умершего в пятьдесят лет [101]. Медальон из мозаики в Стамбульском музее и эпиграмма Мануила Фила подтверждают обычай украшать гробницы портретом [102].
Надписи, вообще очень простые, часто дают лишь имя усопшего, его звание верного и пожелания блаженной жизни.
Таковы многие эпитафии V-VI веков, обнаруженные в Константинополе и в Малой Азии: «Сефнас блаженной памяти, императорский федерат, верный. – Гермиона Феодула Домн, неофитка (недавно крещёная), 20 лет и дева» (Константинополь). – «Место (θέσις) раба Божия Флоренциана и его возлюбленной супруги; они покоятся здесь» (Амасья в Понте). – «Здесь покоится раб Божий Евгенис, скончавшийся в 12-ю индикцию, 12 июня, в субботний день» (Анкира (Анкара), 12 июня 564 г.) [103].
Наряду с надписями, обнаруженными таким образом, много византийских эпитафий дошло до нас через тексты и в частности через «Палатинскую антологию», книги VII и VIII которой содержат исключительно заупокойные эпиграммы, те из книги VIII целиком, кроме одной, составленные святым Григорием Назианзином († 389), те из книги VII принадлежат Агафию Миринейскому [104]. При таком обилии эпитафий есть основания полагать, что это просто игры, салонные стихи, сочинённые в учёных кружках. Что оправдывает это мнение, так это трактуемые темы: Павел Силенциарий пишет эпитафию Гомеру (VII, 4), Агафий – куропатке, съеденной котом (VII, 204). Многие из этих маленьких произведений подражают александрийским поэтам. Наконец, посреди этого христианского общества, в эпоху, когда язычество преследовалось законами, поражает место, которое мифология занимает в этих произведениях. В них речь идёт только об Эребе, Ахероне, Миносе, Парках, обрывающих дни людей, Музах, оплакивающих молодую музыкантшу (VII, 612), а Юлиан Египтянин доходит до того, что умоляет Плутона и Персефону благосклонно принять его друзей (VII, 58).
Однако христианская вера этих авторов, увлечённых языческой мифологией, иногда проявляется неожиданным замечанием. Их эпиграммы, впрочем, перемешаны с произведениями, вдохновение которых чисто христианское: такова эпитафия Диогену, составленная его дядей и тёзкой, епископом Амиса (Самсун) «который своими молитвами доставит ему место в хоре блаженных» (VII, 613); такова эпитафия святому Иоанну Милостивому, патриарху Александрийскому (609-619) его учеником Софронием (VII, 679) [105]. Ясно, что здесь мы имеем дело с реальными эпитафиями, которые могли быть нанесены на гробницах.
Эпиграммы на мифологические темы, впрочем, не представляют ничего исключительного, если учесть образование, которое получали учёные, христиане или язычники, в государственных школах, начиная с Университета Капитолия Феодосия II. Уже давно Отцы Церкви, как святой Василий, признали необходимость для христиан изучения эллинской античности. Поэтому не будет неожиданностью встретить в эпитафиях, сочинённых Григорием Назианзином, те же мифологические реминисценции, те же аллюзии на Эреб, Аид, золотой век, Муз, что и у его преемников VI века. Он доходит до того, что предсказывает осквернителю гробницы, что он будет наказан Эриниями (VIII, 199). Для него это была просто фигура красноречия, и то же было для византийских учёных всех эпох [106].
Эти заупокойные эпиграммы святого Григория, посвящённые его родителям и друзьям, интересны и иногда трогательны, показывая нам, какими могли быть семейные чувства в этом провинциальном обществе Каппадокии. С подлинной нежностью автор говорит о своём отце, до него епископе Назианза, о своей матери, Нонне, чья жизнь и смерть были жизнью и смертью святой, о своей дружбе со святым Василием, и обо всех, кого он знал. Ненормальное число произведений, посвящённых одному и тому же лицу (52 – его матери), мешает нам поверить, что эти эпитафии могли быть выгравированы на гробницах. То же, несомненно, и с эпиграммами, в которых он порицает ритуальные агапы, совершаемые на гробницах мучеников и вырождавшиеся в оргии (VIII, 166-172), а также с теми, что касаются осквернения кладбищ, святотатства, по-видимому, очень распространённого в Каппадокии: вскрытые гробницы в поисках золота, церкви, построенные из камней гробниц. Эти инвективы могли быть нанесены на кладбищах на стелах, но не на гробницах.
4. Семейная собственность
Собственность, определённая римским правом и императорским законодательством, была экономической основой семьи. Отец не был, вообще говоря, её единственным обладателем (приданое, вдовья доля, эмансипированные дети и т.д.), но он один был правомочен составлять акты, её касающиеся: завещания, дарения, аренды, освобождения рабов и т.д. Именно по этим актам и особенно по завещаниям мы можем составить представление о семейных состояниях. К сожалению, дошедшие до нас свидетельства касаются только крупных состояний, но позволяют по крайней мере представить себе ресурсы менее состоятельных семей.
Святой Григорий Назианзин, который никогда не был женат, составил своё завещание до июля 381 года, пока в Константинополе заседал второй вселенский собор. Его имущество состояло из рабов, которых он освобождал, из земельных владений, отцовского поместья в Назианзе, скотоводческой территории, богатой стадами и кобылицами, и двух других поместий, из которых одно он уже отдал, а другое продал; из одежд из грубой шерсти, шелка, сукна, туник (стихари), плащей (паллиев), завещанных диаконам и мирянам [107]. Его движимое состояние состояло из 135 золотых солидов, распределённых между несколькими легатариями, но эта сумма представляла лишь малую его часть, как показывают ренты, завещанные его родственнице Рессине и предназначенные позволить ей жить с двумя девушками в загородном доме [108].
Преамбула новеллы Юстиниана показывает, каким могло быть в VI веке состояние члена сенаторского класса [109]. Речь идёт о завещании Иерия, vir gloriosissimus, исполнение которого вызвало трудности между наследниками. Это его четыре сына, Константин, Анфемий, Каллипий, Александр, носящие титул vir clarissimus. Старший, Константин, пользуется преимуществом и получает отцовский дом в Константинополе, другой дом в Антиохии и загородное поместье In Copariis. Трое других получают только загородные поместья, загородные виллы сельского характера, с их принадлежностями: господские дома (praetoria), хозяйственные постройки (aedes), лавки и мастерские (officinae), сады, цистерна, манеж (hippodromus). Им запрещено отчуждать эти поместья, которые они должны передать своему потомству, и если один из них умрёт без детей, его доля перейдёт к его братьям. Кроме того, кодициллом, Иерий постановляет, что поместье Копария, завещанное Константину, перейдёт к сыну последнего, Иерия, который будет эмансипирован после смерти завещателя. В этих распоряжениях можно видеть желание обеспечить семье постоянные и неотчуждаемые блага.
В VIII веке богатой семьёй была семья Феофана Исповедника. Его родители, Исаак и Феодота, владели островом в Эгейском море с многочисленными крепостными. Ему было три года, когда умер его отец, который был назначен стратигом фемы Эгейского моря. В десять лет, следуя практике, отмеченной выше, он был обручён с богатой наследницей, Мегало, на которой женился, достигнув восемнадцати лет, чтобы повиноваться своей матери. Но оба супруга поступили каждый в монастырь, и Феофан удалился в монастырь Полихнион, который входил в его наследство, потом основал другой в Калониме, на земле, которая также принадлежала его отцу. Мы имеем здесь пример семейного состояния, основанного частично на секуляризации монастырей в виде харистикиев [110].
Другие семейные состояния, особенно после возрождения морской торговли в X и XI веках, были обязаны спекуляциям.
Такова была судьба Михаила из Атталии, который сам рассказал свою собственную историю в «Диатаксисе» (завещательном распоряжении), которое он составил для своих благотворительных учреждений [111]. Он родился в Атталии в первой четверти XI века от родителей довольно скромного положения. Позже он должен был отказаться от своей доли наследства в пользу своих братьев и сестёр и даже давать им помощь. Около 1034 года он приехал завершить своё образование в Константинополь.
Он был женат дважды, и одна из его жён принесла ему имущество в Родосто; кажется, у него был только один сын, Феодор, который был императорским нотарием. Став известным юристом и дельцом, он нажил состояние финансовыми операциями и стал таким образом независимым. Его имущество состояло главным образом из многочисленных доходных домов. Он построил несколько, приносивших ему большие доходы, на земле, унаследованной от его супруги, в Родосто, которое было разорено землетрясениями и вражескими набегами. Этот квартал, расположенный к западу от города, был рядом с очень процветающим портом, посещаемым венецианцами. Будучи в милости при Михаиле VII, анфипат и судья Дрома, он получил в 1074 году полное освобождение от налогов для своих владений, расположенных в Родосто и окрестностях [112].