Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 90)

«Семёрка!» Красное, нечётное и меньше! Пьер сказал вслух:

— Проиграли! — и обернулся.

Рэн была в жёлтом платье с чёрной отделкой, с высоким воротом и с множеством мелких пуговичек; на голове забавная шляпка — с полями, но величиной с блюдечко. Пьер поцеловал ей руку:

— Хорошо ли вы спали? — спросила она.

— Совсем не спал. А вы?

— Я? Сном невинного младенца.

Красивое лицо её было таким чистым, таким прелестным, что ничего иного и нельзя было о ней подумать. Она блистала свежестью, как хорошо отдохнувший во сне ребёнок. Чувственное волнение Пьера исчезло. Как он мог позабыть, что у неё такое ясное, светлое лицо… Конечно, она ему нравилась… Они перешли в зал баккара и стали играть на половинных началах. Банк метали по очереди. Они выиграли. Плохая примета, по мнению суеверных людей. Решили пообедать вместе; у Рэн было назначено какое-то свидание, она отменила его, отправив с посыльным записку. Рэн заявила, что за обед они заплатят пополам, из выигранных денег.

Пьер зашёл за ней в отель. Она надела то самое платье, в котором была накануне. Он повёз её в Босолейль, в маленький тихий ресторанчик, где им не грозила встреча с Тревильеном и его компанией. Пьеру хотелось показать Рэн, что он понимает толк в кушаньях и винах. Их обоих это забавляло. Забавляло и то, что лакей, видимо, принимая их за влюблённую парочку, предложил им столик, стоявший в уединённом уголке сада. Пьер сжал руку Рэн, она не отняла руки, только сказала: «Как странно! Мне кажется, что я всегда была с вами знакома». Сказала она это так просто, бесхитростно, что нельзя было усмотреть в этих словах никакого заигрывания. Они условились, что будут вести себя друг с другом так, как будто они старые друзья, которые, возможно, были чуточку влюблены друг в друга, но давно, очень давно, а потом жизнь разлучила их, и они больше не виделись.

Кругом никого не было. Пьер наклонился к Рэн.

— А почему бы нам не воскресить прошлое?.. Чтобы всё было, как прежде? — Её руки взметнулись со стола к плечам, и она немного откинулась назад.

— Будьте умником, — сказала она. — Зачем портить сладкие воспоминания?

И она принялась выспрашивать, что с ним было за время их мнимой разлуки, заставляя Пьера под этим предлогом рассказывать о своём прошлом. Он с некоторым удивлением отметил, что охотно поддаётся этой игре и соблазну довериться ей, так же, как она вчера доверилась ему. Не успел он опомниться, как уже пустился в пространный рассказ о своей жизни. Рэн слушала его, покуривая тоненькие пахитоски, которые доставала из золотого портсигара. Он остановился.

— А знаете, ведь я никогда раньше этого не делал.

— Чего не делали?

— Не рассказывал о себе… никому не рассказывал о своей жизни. Никогда. Даже вчера ещё, если бы мне сказали, я бы не поверил… Я просто презираю такое бесстыдство… со стороны мужчины. Погодите, может быть, я всё же поддавался этой слабости? Да, да, один раз в жизни я пустился откровенничать… Но я тогда, кажется, был пьян…

— С кем же это вы откровенничали? С хорошенькой женщиной?

— Нет, что вы… С Мейером.

— А кто он такой?

Пьеру вспомнилось, как он беседовал с Мейером в кафе за рюмкой абсента… Но это не назовёшь откровенными излияниями… Нет, он ещё никогда никому не рассказывал о своей жизни. Как же случилось, что из всех людей на свете эта незнакомая женщина…

— Насколько я могу понять, — сказала она, — вы оказали мне большую честь… Итак, вы обманывали жену насчёт биржевых курсов…

Показалось ли ему, или действительно в её словах прозвучала насмешка, которой он совсем не ожидал? Он обиделся. Он ещё не привык к правам, которые присваивает себе дружба, особенно женская дружба. Рэн не без труда его успокоила и уговорила продолжать рассказ.

— Странно, право, — заметила она. — Не могу вас представить в роли учителя, среди шалунов школьников… А ведь вы занимались этим столько лет! Какое надо иметь терпение!.. Расскажите подробнее о вашем Джоне Ло, мне это интересно…

И он заговорил о своей монографии, которую ещё никому не показывал, за исключением предисловия, которое однажды он читал Мейеру, как раз Мейеру. Рассказывал он с большим жаром, на что совсем не считал себя способным. По его словам, в этой работе о Джоне Ло переплеталось несколько тем, касающихся человеческой участи, и была попытка разрешить сложные проблемы — о свободе воли и предрешённой судьбе, о противоречии между гением, с одной стороны, и обществом — с другой. И говорилось об этом не прямо в лоб, а косвенно. Всё это раскрывалось на частном примере загадочной жизни финансиста, в котором, однако, каждый, читая монографию, мог бы увидеть, узнать самого себя, — только в ином обличье. В восемнадцатом столетии зародилось то, что расцвело пышным цветом в Панаме, в мошенничествах нашего времени…

— И вы бросили свою рукопись?

— Да.

— Какая жалость!

Казалось, она говорит совершенно искренне.

— Вот видите, — добавила она. — Хью был прав… Вы писатель, романист, и будь рукопись при вас, вы бы мне прочли её.

— Я, вероятно, внушил вам неправильное представление о моей работе. Это всего лишь исторический очерк… Я, правда, позволил себе некоторые вольности…

— Нет, нет, это роман! Разумеется, не в духе Бурже. Когда вы начали свой труд то писали сперва с педагогической целью, потому что вы ведь были учителем или считали себя учителем. Но мало-помалу, постепенно ваша книга видоизменилась, наряду с переменами в вашей жизни, — правда? Вы всё больше отходили от первоначально намеченной линии, в книгу проникала ваша собственная жизнь, эта книга сделалась отчасти вашим духовником, помогла вам признать самого себя. Это уже был психологический этюд… Если бы вы захватили её с собой, она заполняла бы вашу новую жизнь, и эта жизнь получила бы в ней своё отражение, иное, чем прежде… И книга стала бы настоящим романом: «Джон Ло на Ривьере»… Интересно, как Джон Ло отнёсся бы к рулетке? А в его время существовала рулетка? Может быть, по приезде в Монте-Карло Джон Ло запутался бы в любовном приключении с какой-нибудь молодой женщиной, которая и слышать не хочет о любви.

— Рэн!

— Ну дайте же мне помечтать, Пьер… Вы мне читали бы главу за главой, и мало-помалу мы стали бы позволять шотландцу то, в чём отказываем друг другу… Для того чтобы понравиться мне, вы описывали бы в книге всё то, что происходило бы только в вашем воображении… Но раз вы бросили рукопись, поговорим лучше о вашей Бланш… вы мало мне о ней рассказывали…

Сначала он немного стеснялся, потом разошёлся, заговорил и долго рассказывал о Бланш.

XII

Пьер перестал играть днём. Он виделся с Рэн ежедневно, они вместе прогуливались, ходили по всем магазинам Монако, иногда нанимали экипаж и забирались по горным дорогам высоко-высоко, наслаждаясь весенним солнцем. Ездили в Ментону, смотреть бой цветов. Ездили в Ниццу, проводили там целые дни, даже заглядывали в казино. А то Меркадье просто приходил к Рэн в гостиницу, и они часами разговаривали у неё в номере.

Вечером они встречались в залах баккара, чаще всего играли порознь, но чувствовали себя сообщниками. Они условились — не афишировать в казино своих отношений. Как будто им приходилось что-то скрывать. А впрочем, им действительно нужно было кое-что скрывать, нечто более хрупкое, менее выдерживающее чужие взгляды, чем любовная связь. Они скрывали свою дружбу. Это была их тайна.

У Рэн имелось немало знакомых и на Лазурном берегу и в Монте-Карло. Она не всегда бывала свободна, ибо продолжала встречаться со своими друзьями. Пьер иногда роптал на это. «Не надо, — говорила она, — не надо тирании меж нами!» Да и какие у него были права? Встречая в казино знакомых, она болтала с ними, они подходили вслед за ней к столам, она играла с ними в доле. Пьер смотрел на всё это издали, с некоторой ревностью. Время от времени она мимоходом, словно милостыню, бросала ему приветливое слово. В иные дни она как будто совсем забывала о нём, и Пьер не мог понять, неужели она действительно увлечена болтовнёй с какими-то хлипкими фатами, с которыми ему было бы противно разговаривать. Она смеялась, когда он говорил ей об этом. Впрочем, он не часто на это решался.

— Я не сержусь на вас за ревность, — щебетала Рэн, — лишь бы она не отравляла мне жизнь. Кто не ревнует — ничего не чувствует. И даже, скажу вам по секрету, ревность — пряная приправа, и она мне льстит… Только, пожалуйста, без глупостей, Джонни!

Она придумала называть его Джон или Джонни в честь Джона Ло.

— И потом я не хочу называть вас именем, которое вы истрепали со всеми вашими женщинами… Для дружбы нужно другое имя!

По правде сказать, Пьеру даже нравилось это чувство ревности: она придавала связность мыслям, смысл долгим вечерам, больше остроты условиям игры; она входила в багаж суеверий игрока, управляла, согласно изобретённым им правилам, его ставками, заставляла начинать игру то с того, то с другого стола, переходить на рулетку и так далее. Но всё же его тревожило, что у него ноет сердце всякий раз, как он замечал возле Рэн какого-нибудь незнакомца, которого раньше никогда не видел, не совсем ещё дряхлого старика и не совсем урода. Влюбился он, что ли? Он хорошо знал, что даже задавать себе подобный вопрос опасно. Как только поддашься таким мыслям — обязательно влюбишься, влюбишься в тот самый день, как согласишься считать себя влюблённым. А если он согласится на это, придётся вести себя с Рэн по-другому. Это уж неизбежно, правда? Но ведь тогда всё может рухнуть. Сейчас он в известной мере чувствовал себя счастливым. То было счастье дремотное, но реальное. Пьеру хотелось быть возле этой женщины вовсе не ради наслаждений, которые она могла бы дать ему, но ради чувства умиротворённости, которое он испытывал близ неё. Только вот дозировка часов близости и разлуки не всегда удовлетворяла его. Но пока ещё тревога от её отсутствия, разрастаясь, не обращалась в страдание, она даже была приятна. Меркадье делил теперь своё существование между Рэн и одиночеством. Быть может, ничуть не лучше было бы отдать всю свою жизнь владычеству Рэн, чем остаться в полном одиночестве. Быть может, а иной раз ему казалось, что это было бы много-много лучше.