Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 89)

— Говорите, — прошептал Пьер.

— Вот почему я обрадовалась выдумке, что вы писатель… не сердитесь… но ведь для женщины так естественно довериться писателю… И вы уж, пожалуйста, не говорите, что вы не писатель… Я вот, глядя на вас, вообразила себе, что вы одиноки, по-настоящему одиноки… Может быть, я ошиблась… Когда человек очень одинок, ему должно быть знакомо то, о чём я говорю, — этот внезапный прилив доверия, это безумие… он это понимает… и прощает… Но я, может быть, ошиблась? Может быть, вы не одиноки?

— Нет, вы не ошиблись, — сказал он и сам удивился глубокому и взволнованному своему голосу, — я одинокий человек.

— А ведь большинству людей неведомо, что такое одиночество… Они чем-то заполняют свою жизнь… Только этим и занимаются… Портят болтовнёй минуты безмолвия… придумывают себе какие-то обязанности, разные способы как-то провести время и причины для того, чтобы собираться вместе… вести пошлые разговоры, хохотать… Словом, они совсем другие. Но есть в мире горсточка людей по-настоящему одиноких… таких, которые вернутся в свою комнату и запрутся в ней от всего мира… Каждый вечер или под утро они остаются совершенно одинокими, такими одинокими, что могли бы и не выходить из четырёх стен… могли бы рта не раскрывать… не улыбаться больше… не притворяться… умереть… Молчите, не говорите ничего… Я хочу верить, что вы один из них, из этих родных мне людей… по-настоящему одиноких… они, словно стук конских копыт по мостовой… знаете, когда он удаляется, удаляется и замирает вдали… ах, не знаю, не могу объяснить. Они, как грустная песня… как прощальные слова покинутой женщины. «Когда-нибудь ты вспомнишь о прошлом… когда-нибудь пожалеешь… а дом будет пуст… и соседи уже позабудут… и рядом никого…» Они, словно потерянная на пляже шляпа… или перчатка… Лежит на тротуаре людной улицы, в солнечное утро одна-единственная чёрная перчатка, — длинная, выше локтя, женская перчатка… Они, эти одинокие, совсем одинокие люди, позабыли слова всех романсов и таят в душе песню без слов… Они близки мне, они мне родные… моей породы…

Навстречу быстро ехал экипаж, — кто-то спешил в Монте-Карло. Промелькнула пара рысаков, казавшихся серыми при свете фонарей, и на мгновение бледный луч оживил пепельный цвет волос незнакомки. Потом снова сгустилась тьма, и глубже стало молчание, воцарившееся в дребезжащей коляске. Тишина эта угнетала Пьера; он почувствовал, что должен что-то сказать и произнёс с горечью фальшивым тоном неумелого трагика:

— Мне кажется, я из ваших собратьев…

Он и сам удивился этой прорвавшейся горечи. Он, конечно, хотел, чтобы незнакомка так думала. Но слова его были самой обыкновенной, примитивной хитростью, он хотел подладиться и ловко повести игру дальше, достигнуть того, что сулило ему начавшееся приключение и, кроме того, считал себя обязанным во всём соглашаться с ней, потому что она первая сделала шаг к сближению и заронила в его душу искру приглушённой и беспредметной радости. И вдруг он даже не сразу заметил, что она опять заговорила… Сначала он слышал лишь мелодию голоса, не понимая слов. Ему хотелось набраться смелости, подхлестнуть себя какими-нибудь циническими, грубыми рассуждениями бывалого человека, которого не проведёшь, опытного мужчины, который верит только в существенное, — и вдруг оказалось, что он на это не способен, что это кажется ему, если не кощунством, то чем-то близким к кощунству, и ему стало страшно переспросить, о чём говорила эта женщина, сидевшая так близко около него, в тряском экипаже, ехавшем в темноте по мощёной дороге.

Вдруг он различил слова:

— У моей матери был дивный голос, до сих пор о нём говорят с восторгом… Она выступала в Метрополитен-Опера, в Ковент-Гардене, в Большой опере в Париже… Всегда были битковые сборы, толпа, давка, всем хотелось послушать этот феноменальный голос. Им полны воспоминания моих детских лет.

Пьер слушал. В ночи развёртывалась история жизни его соседки. Исчезнувший мир, подобный хаотическим звукам скрипок перед началом увертюры… Пьер весь трепетал, но не столько от слов, раздававшихся в темноте, сколько от близости незнакомки.

Извозчик крикнул с козел, что час уже поздний и его лошадёнка еле ноги волочит. Седоки велели повернуть обратно. Тотчас лошадь побежала бойкой рысцой. Тут уж рассказчица стала быстро переворачивать страницы своих мемуаров, листала наугад и читала что придётся. Из повести о её детстве и юности Пьер запомнил только то, что её зовут Рэн. Он так и не узнал, пела ли она сама.

XI

Пьер не спал всю ночь. Вот удивительное приключение. Расставшись с Рэн, он тотчас принялся вспоминать её лицо, фигуру, походку. И ему не удавалось вспомнить точно. Образ ускользал. Так же как она сама ускользнула с вечера, когда он привёз её обратно в ресторан, чтобы взять её пальто… Зачем он согласился вторично раздеться в гардеробной и пройти в зал!.. Надо было настоять на своём… А дальше что? Вот нелепое мужское самолюбие: если женщина неожиданно заговорит с тобой, съездит с тобой на прогулку, ты уже в бешенстве, что она в тот же вечер не легла с тобой в постель. А ведь всегда так. Все мужчины так устроены, каждый в подобном случае корит себя, что действовал как дурак, и считает женщину шлюхой. Она ничего не обещала и не нарушила никакого своего обязательства перед ним… Но в конце концов зачем она ему морочила голову? Чего ради женщине заводить интимные разговоры с мужчиной? Кроме «этого самого», какие возможны отношения между мужчиной и женщиной? Что у них общего? Ничего, ничего, ничего.

Он думал о незнакомке без малейшей нежности, с враждебным чувством самца, упустившего добычу, которая прячется и дразнит его. Он злился на неё даже за то, что она оставила ему в воспоминаниях такой смутный, расплывчатый образ. Ещё одна хитрость!..

На кой чёрт она рассказывала ему все эти истории? Для чего, спрашивается, ему нужна биография её мамаши и всё прочее? Однако он ловил себя на том, что он пробует собрать воедино обрывки её признаний, как стараются сложить клочки разорванного письма… Был в её жизни какой-то мужчина, и куда-то она путешествовала, а потом у неё появился муж… Она забывала указывать время и место действия, вдруг принималась подробнейшим образом описывать какую-нибудь минуту своей жизни — так, словно всё остальное Пьеру было прекрасно известно, но незнакомые ему персонажи, неожиданно извлечённые на свет, казались удивительно схожими, — отличить их друг от друга было очень трудно, и Пьер Меркадье никак не мог разрешить свои недоумения, не дававшие ему уснуть.

А в конце концов зачем ему всё знать? Ведь самое главное в женщине — её глаза, её тело, её движения, тембр голоса, её волосы. Совершенно безразлично, откуда она явилась, в чьих объятиях побывала. В Рэн было что-то волнующее и влекущее: может быть, так действовала её болтовня, — всё казалось, что вот-вот распахнётся дверь, и за ней откроется головокружительная бездна, узнаешь, наконец, сокровенную тайну этой женщины, тайну, с которой нераздельны её порывы, её ласки, её слёзы, её желания. Не тут-то было.

Любопытное дело: несмотря на всё это, Пьер не испытывал настоящего разочарования. Сделайся он любовником Рэн, она тотчас же потеряла бы ту прелесть, которая не давала ему покоя даже в разлуке с ней. Что его к ней тянет? Жажда любовных утех или потребность найти то, чего ему действительно не хватает: связующую нить в череде дней, душевную близость к кому-то, которая придаёт жизни смысл? Быть может, она принесла ему теперь эту радость, когда он больше уж и не искал её! И он предался мечтам о дружбе, немного волнующей дружбе. Причём заметил, что едва он подумает о Рэн, ему всё приходят на ум слова «волнующая», «волнение», хотя она, казалось, так стремилась к тому, чтобы вокруг неё не было волнений. Никогда в жизни он не думал прежде, что мужчину и женщину может связывать дружба. Что ж он, стареет, что ли? Он отстранил эту мысль. Нет, просто перед ним открылась неведомая ему раньше область человеческих отношений. Он подумал, что Рэн очень умна. Вот если бы раньше встретилась на его пути умная женщина, если б он не связал себя с дурой!..

И вдруг защемило сердце. Вспомнилась Бланш. Но ненадолго.

Снова пришли мысли об этой незнакомке, о Рэн, — на сей раз очень ясные и грубые мысли. Корсеты так ловко обманывают: может быть, у неё уже опавшая грудь… Он позвонил, велел подать завтрак. На кого он похож! Когда человеку за сорок, бессонные ночи ему отнюдь не на пользу. «Приготовьте мне ванну…» Погода была великолепная.

Среди дневных посетителей казино он появился довольно поздно: около шести часов. После еды его стало клонить ко сну, и в конце концов он уснул на постели одетый. Но после такого сна чувствуешь себя отвратительно, словно измазался в чём-то липком, все движения развинчены. Теряешь всякую уверенность в себе. Эх, зря пропал чудесный солнечный день.

Приступив без особого увлечения к игре в рулетку, он услышал возле себя голос:

— На чёрное, чётное и пас!

И около лопаточки крупье упало три луидора. Тот и глазом не моргнул:

— Делайте ставки… Все поставили?.. Больше не принимается…

Шарик побежал, побежал по кругу и вдруг застопорил, как пойманная мышь.