Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 92)
Горничная принесла никелированный кувшин, молча поставила его за ширмой и ушла.
Рэн, стоявшая перед зеркалом, распушила волосы, потом, перебирая их пальцами, повернулась к Пьеру.
— Если так, я их сейчас подберу, — сказала она.
И сделала вид, что хочет сделать себе причёску, но ушла за ширму.
— А всё-таки, — продолжала она, — есть прекрасные зрелища, для которых необходимо скопление людей… Опера, концерты… скачки в Лоншане, грандиозные здания, построенные для многих тысяч и вызывающие восхищение миллионов…
— Ну, мы не живём во времена пирамид или во времена соборов, когда покорные рабы служили воплощению в жизнь надменной мечты властителей. Нынче стараются льстить рабам, идут навстречу их низменным вкусам, стараются их предугадать. Да вот, возьмите Всемирную выставку восемьдесят девятого года, — безобразнее никогда ничего не видел!
— Не отчаивайтесь, Джонни, ещё увидите: впереди у вас выставка тысяча девятисотого года. Как вам известно, Париж уже весь в лесах, — строят, готовятся…
— Рвение, конечно, многообещающее, но, пожалуй, такое уродство, как Эйфелева башня, не удастся превзойти. Эйфелева башня! Вот к чему приходят, когда желают вызвать восхищение толпы! Какой-то исполинский нарост со слоновыми лапами и булавочной головкой, стальной жираф! Тут уж можно быть уверенным, что никому и никогда, никогда, даже через сто лет, она не покажется красивой!
— Вот с этим я согласна!
— Благодарю. Ох, если б вы знали, Рэн, как я ненавижу толпу! Она тащится по земле, как слизняк, оставляя за собой липкий след у края всего величественного, поганит коробками из-под сардин и просаленными бумажками чудесный пейзаж, всю поэзию живописных уголков, а на крик души человеческой, исходящей из самых сокровенных её глубин, отвечает бормотаньем бестолковых школьников, с трудом усвоивших азбуку…
— Мистраль наделяет вас пламенным красноречием, друг мой. Только вот беда — ни вы, ни я не созданы для пустыни, и эта ненавистная нам толпа необходима для нашего комфорта. И ни вы, ни я не в силах будем сдержать её напор, когда она вздумает захватить наши обширные заповедные владения…
— Для этого найдутся другие, — те, кто командует толпой с великой страстью, с упоением и обращает это в своё ремесло. Они отвечают за порядки в этом мире. На то им и даётся власть, чтоб они подавляли толпу. Они играют в увлекательную игру, в которой нужно сделать мат не королю, не королеве, а толпе, скопищу. Их называют политическими деятелями, в отличие от нас, простых смертных. Им и карты в руки.
Из-за ширмы послышался голос Рэн:
— Ну, политические деятели! Вы хорошо знаете, что это такое? Подумать только, кому мы доверяем нашу судьбу! Видите ли, Бреси — мой муж — был депутатом парламента от маленького городка, затерянного в горах… там не очень дорого стоило купить большинство… Ну, так вот, я неплохо знаю парламентскую среду… Во всей палате вряд ли найдётся десять человек, с кем можно поддерживать знакомство, да и те — мошенники…
— Порядочность вовсе не обязательное условие для того, чтобы поддерживать с людьми знакомство…
За ширмой послышался плеск воды. Рэн крикнула:
— Джонни, идите сюда, вы будете поливать мне на голову. У меня мыло застряло в волосах, попробуй теперь прополощи их, проклятых!
Пьер не заставил себя долго просить. Рэн была очаровательна в шапке белой пены, точно в парике, она вся закрылась полотенцами и корчила отчаянные гримасы, чтобы мыло не попало ей в глаза. Помочь ей вымыть голову — это было ещё одним шагом к интимной близости. Пьер тотчас позабыл всё, что он собирался сказать по поводу рабочих, по поводу возрастающей опасности, угрожавшей подлинной свободе со стороны рабочих, с этими их профсоюзами, стачками и непомерными претензиями. Рэн смеясь крикнула:
— Полотенце, скорей полотенце! Мыло мне глаза щиплет!
XIV
— Джонни, — сказала она, — завтра…
Выйдя из казино, они, словно для тайного свидания, наняли извозчика, положившись на него долго ехали куда-то шажком и без конца разговаривали. Пьер ничего необыкновенного не добивался, он просто спросил, как всегда, — в котором часу они встретятся завтра.
— Завтра?..
Она как будто смутилась и не ответила. Что за странность? Наконец она сказала изменившимся голосом:
— Джонни, завтра и послезавтра нельзя…
— Как же так, Рэн? Почему?
— Приезжают мои друзья… Нам с вами лучше не видеться, пока они тут.
— Но это просто безумие! Даже если приедут друзья, найдётся же у вас свободная минутка…
— Нет, нет. Они пробудут всего лишь два-три дня…
— Теперь уже «три дня»? Но что же я-то буду делать эти три дня? Наплевать мне на ваших друзей!
— Тише! Тише! Это очень, очень близкие друзья… И они приедут издалека… только для того, чтобы увидеться со мной… Я не могу…
— Будет вам сочинять, Рэн. Что это за друзья?
— Ну, просто друзья…
— Оставьте! Не верю я вам… Друзья… Не друзья, а друг, только один друг… Верно? Я насквозь вас вижу…
— А если бы даже и так? Какое право вы имеете устраивать мне сцены? — зашептала Рэн.
— Я вам не устраиваю сцен, но зачем вы лжёте?
— Побоялась сделать вам больно: и очень глупо сделала.
— Побоялись? Так что же, Рэн? Почему вы решили целых три дня не встречаться со мной? Нет, это невозможно! Что в нём, в этом вашем друге? Ну его к чёрту! Ведь вы им нисколько не дорожите. Нисколько, правда? Ах, неправда? Вот оно что!.. — Это прозвучало очень горько — и затем в ночном мраке в коляске наступило молчание.
— Вот видите, Джонни, — тихо сказала Рэн, — я так и знала, что вам будет больно, хотя это ужасно глупо… Ведь ничего не изменилось. Наша дружба…
— Причём тут дружба? Этот человек… Зачем вы скрыли от меня?..
— Я ничего от вас не скрывала, друг мой. Я только не рассказывала об этом, вот и всё.
— Кто он? Нет, я с ума схожу! Не хочу ничего знать о нём! Но вы-то, Рэн, вы…
Вдруг он схватил её в объятия, жадно искал её губы.
— Джонни… — с упрёком прошептала она и оттолкнула его. Тогда в темноте произошёл перелом. Пьер смущённо бормотал что-то и крепко сжимал ей руки, желая без слов выразить очень многое.
— Все вы одинаковы, — сказала она, будто разговаривая сама с собой. — Стоит мужчине узнать, что у женщины есть любовник, как он уже считает, что ему всё позволено. Ах, не извиняйтесь, ради бога… Это ещё хуже… Вот неделями живёшь, можно сказать, бок о бок с человеком, он становится твоим другом… раздеваешься при нём, и он в этом не видит ничего такого… отношения вполне определились. Он тебя понимает с полуслова, и так же ты понимаешь его… Но вот стоит ему узнать, что есть другой… прощайте уважение, дружба! Он с тобой обращается, как с первой попавшейся девкой…
— Рэн, простите меня… Но ведь я тоже мужчина.
— Почему же вы вспомнили об этом так некстати? Именно тогда, когда я вам сказала о моём друге, а не в какую-нибудь иную минуту? Ужасно обидно, потому что это вульгарно, грубо и почти по расписанию… Рефлекс!.. Ревность делает мужчин до такой степени похожими друг на друга, что просто противно становится…
— Рэн, простите меня. Но скажите всё-таки, неужели в вашей жизни есть мужчина? Любовник?
— А что же в этом ужасного? Я молодая женщина, как же, по-вашему, я должна жить?
— Вы говорили, что не хотите больше волнений, страстей.
— Причём тут страсти? У нас с ним совсем другие отношения.
— Так, вы его не любите?
— А что это значит «любить»? Нет, я люблю его. Не так, как вы это себе представляете. Но люблю. Конечно, люблю. Он ко мне очень добр, очень… А такой деликатности я ещё ни в ком не встречала… Ну, Джонни, не надо, не огорчайтесь. Ведь я не сделала ничего такого, что было бы против нашего уговора, против того, о чём мы с вами молча условились… Вы ворвались в мою жизнь внезапно, без спросу… И только потому, что я живу одна, вы размечтались… Стоило мне сказать, что приезжает мой друг, вон вы каким стали… Скажите, вы всегда так бросаетесь на женщин, когда они вам говорят, что принадлежат другому?
— Я люблю вас, Рэн…
— Молчите, Джонни! Не говорите так… Это могло бы случиться после… и вы бы стали страдать… А я этого не хочу.
— Я люблю вас, Рэн.
— Это глупо, и вы всё выдумываете… Зачем это? Мы с вами такие добрые друзья! Да что вам, наконец, нужно от меня?
— Я люблю вас…
— Не верю. Попробуйте думать о чём-нибудь другом. Как будто я ничего не говорила… Пустите меня, пустите, Джонни… Вот видите!.. Джонни, слушайте, я очень люблю вас, но это невозможно… Ну что сделать, чтобы вы успокоились? Да что с вами? Перестаньте… Не будете же вы плакать?.. Ведь вы не маленький. Нет, нет, я не хочу, не плачьте… Дайте, я вытру вам глаза. Вы больше не будете, да, Джонни? Ну что вы хотите от меня? Ну, успокойтесь… Вот!..
И она вдруг прильнула губами к его губам. Как странно первое прикосновение ещё незнакомых губ, как кружится голова… Рэн вдруг отшатнулась и заговорила:
— Ну, вот… Вы этого хотели, Джонни! Я дала вам это. Видите, я ваш искренний друг… А теперь будьте умником… Нет, я не стану вашей любовницей… Я люблю вас, но любовницей вашей не стану!
— Из-за этого человека?
— Да, из-за него. Он меня любит, Джонни, любит по-настоящему.
— Откуда вы знаете?
— Знаю. Этого достаточно.