Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 141)

Жанно не взяли на похороны. Лондонский родственник, толстый и очень уродливый господин, вынужден был оставить Софи на несколько дней в пансионе: воспользовавшись своим пребыванием в Париже, он решил заехать в Лион, где у него были какие-то дела. Эльвира, возвращаясь с похорон, почувствовала себя плохо. У неё кружилась голова. На кладбище, когда гроб опустили в могилу, она вдруг поняла, как сильна была её привязанность к умершей. К счастью, её поддержал под руку господин Вернер. Теперь они стояли перед подъездом «Семейного пансиона Звезда», а с дверей рабочие снимали чёрные драпировки и большой щит с белой буквой С, и всё было ужасно, как запах разрытой кладбищенской земли.

— Не стоит входить… — сказал господин Вернер. Эльвира машинально последовала за ним. Беседуя о покойнице, об июльской жаре, они дошли до соседней улицы. — Вот я здесь живу, — сказал господин Вернер. И сразу исчез весь мистический страх смерти, сменившись вполне земным ужасом, невыразимым, головокружительным чувством. Нет, нет. Почему «нет»? Господин Вернер взял её под руку. Он был мужчина сильный, довольно плотный, с бычьим затылком, на котором крахмальный воротничок натёр красную полосу. Господин Вернер потрогал нафабренные усы; глаза у него блестели. Нет, нет…

— Ну полноте, дорогая, что тут дурного? Мы ведь не можем пойти в кафе, вы так расстроены…

Эльвира чувствует, что у неё нет сил противиться. Хоть бы он не говорил по-немецки… Ведь он говорит по-немецки. И в самом деле, что же тут дурного? Опять ей вспоминается кладбище.

Вот они в холостяцкой квартире с закрытыми жалюзи. Он схватил её в объятья, и что же она может сделать? Он говорит по-немецки, он говорит по-немецки, как её Карл, и Эльвира забывает, что она растолстела, забывает ужасный сладковатый запах тления, она медленно погружается в некий сон, необычайный, как это чреватое грозами лето, вновь низвергнувшее с неба ливень, который уже барабанит тяжёлыми каплями по решётчатым ставням.

В воскресенье Пьер Меркадье опять пришёл на проспект Булонского леса. Он встретил там няню с Жанно и с какой-то девочкой в трауре. Подумайте только: ребёнок уезжает на два месяца, а тут чужая девочка… Жанно, разумеется, совсем уж и не слушает старого господина, он играет с Софи и всецело поглощён своим делом. Зато Софи очень любопытно, кто такой этот старый господин. Пришлось ей объяснить, что это знакомый, что он приходит сюда к Жанно каждое воскресенье, но дома не нужно ничего говорить. «Так, значит, это дурно?» — спрашивает Софи. Ничего дурного тут нет, но говорить не надо. Софи надула губы. Карапуз Жанно, наверное, принимает её за маленькую. Если в этом нет ничего дурного, так что ж тут интересного? И она пожала плечами.

Для старого господина воскресенье прошло печально. На прощанье он поцеловал Жанно. Ведь малыш уезжает на дачу… Кто знает, что будет…

Мария сказала маленькой Софи: «Софи, ты ведь хорошая девочка… Не надо говорить, что мы встретили этого господина… Обещаешь?»

Софи пообещала. Но как только пришли домой, тотчас побежала к тёте Жанне и всё ей рассказала. Старый господин? Кто такой? Вмешалась бабушка. Ну и скандал разыгрался! Это ещё что за история? Мария расплакалась. Каждое воскресенье приходит? Какой-то неизвестный! Жанно, кажется, сказал Софи, что это ваш возлюбленный… Вообразите только! Мария стала защищаться. И чтобы защитить себя, во всём призналась. Всё рассказала. Этот старый господин — барынин муж. Что? Что такое! Силы небесные! Этого ещё не хватало! Барынин муж? Какой барынин муж? «Дедушка вашего малыша. Я думала, что хорошо поступаю. Я не могла ему отказать… Ведь Жанно ему внук…»

Ну, Мария в доме не зажилась. Беднягу выставили за дверь, вместе с её чемоданом, разумеется… Бабушка кричала на всю квартиру, бегала по комнатам, хлопала дверьми. Тётя Жанна сказала, что по крайней мере в Птит-Даль не придётся платить за эту девку в гостинице, всё-таки экономия. А когда пришёл папа, все начали друг на друга орать. Ужас, как орали!

Папе куда-то нужно было в тот вечер ехать. Он теперь ни одного вечера не бывал дома. Ему вздумалось надеть смокинг, и он сердился, говорил, что куда-то нарочно запрятали его воротнички. Тётя Жанна расплакалась. Словом, в доме был сущий ад. И всё из-за этой поганой девчонки Софи…

Жанно не позволили поцеловаться с Марией на прощанье. Он нисколько этим не огорчился. Ему не нравилось, как пахнет от его няни. Но у него немножко сжалось сердце, когда она уходила: каким взглядом она на него посмотрела! Она, видите ли, привыкла к своему питомцу.

XXXVI

— А почему бы нам не продать заведение?

Жюль Тавернье чистит себе ногти.

«Нечего сказать, картина!» — подумала госпожа Тавернье. Иной раз на него и раньше находило, но тут он три дня подряд не даёт покоя Доре. Да, с тех самых пор, как ещё раз съездил за город с двумя своими приятелями.

— Мы могли бы поселиться в Гарше.

Ну уж нет, шалишь! У Доры мороз по спине побежал. Гарш! Ведь это её владение, её мечта. Какие картины там создало её воображение, сколько смутных надежд она лелеяла там, и… И вдруг — Жюль. Всему конец! Она и слушать не стала его рассуждений и практических доводов: «…продать патент… положить в карман кругленькую сумму, и на эти денежки да ещё на прежние сбережения…» Ни за что! Ни за что!

— Ты совсем сдурел! — сказала она. — Нас с тобой ещё на несколько лет хватит. Надо о будущем подумать. Мы до сих пор плохо работали…

Как Жюль разозлился! Что это он вбил себе в голову? Дора знала, что без неё он ничего не может сделать. И он сам это прекрасно знал. Оттого и бесился. Старая ведьма! Разумеется, он ещё несколько лет не потеряет сил, но не проводить же эти годы с облезлой обезьяной. И уж он пилил, уж он натирал, уж он полировал свои ногти…

— Смотри, сдерёшь себе ноготочки, миленький. Может, лучше тебе взять сапожную щётку? Как зеркало заблестят!

Неосторожные слова! Раздался звук пощёчины. Дора оцепенела. Так он теперь ещё и бить её стал? Ты уж не принимаешь ли себя за кота? В твои-то годы! Это, голубчик, может плохо для тебя кончиться!

Он принёс извинения. Но что это значит: «В твои-то годы»? Жюль подходит к туалетному столику, смотрится в зеркало. Вот умора-то! Дора прикладывает к щеке носовой платок.

— Так ты, значит, хочешь, чтобы я продала заведение, да? Задумал подтибрить мои денежки и смыться? Ты думаешь, я не понимаю, что к чему? И твои наполированные ногти, и твои галстуки, и дурацкая причёсочка с бриллиантином? Можешь сандалиться сколько влезет! Хочешь бросить меня? Пожалуйста.

И она продолжала в том же духе. Жюль принялся разуверять. Понял, что сделал неверный шаг. Но Дора городила невесть что. Она оберегала замок своих мечтаний. Впустить туда Жюля? Ни за что! Лучше содержать «Ласточки» до ста лет… И она с нежностью думала о господине Пьере: «Ах, если бы он пожелал жить в Гарше, — он!»

Жюль молча полировал ногти, угрюмо перебирая в уме свои обиды, свои обманутые надежды, свои жалкие несбывшиеся мечты. Ни одной мысли, однако, не мог довести до конца. Начал вспоминать своё прошлое — оно было, словно залежавшаяся куча потухших, затоптанных окурков и сигарного пепла. А тут ещё под ложечкой ноет. Эх, кем бы он мог сделаться, если бы иначе повернулось дело! Богатство!.. Да и не столько о богатстве болит сердце. А вот, что она, стерва, сказала: «В твои-то годы!» Какие такие у него годы? Ни одной мысли не удавалось додумать до конца… Плохо пожилому мужчине… Да! Просто ужас, что с тобой может сотворить какая-нибудь девчонка! Нет, продать заведение, продать! Дора должна согласиться… Продать заведение. Здесь не развернёшься, она всё держит в своих руках, — ведь патент на неё выправлен. Осталось лишь несколько лет настоящей жизни… Надо торопиться. Дорог каждый день, каждая секунда, а их крадут у него. Через сколько лет он будет старым хрычом, негодным отребьем? Лучше уж не считать. Время идёт, а у тебя на дороге хозяйка «Ласточек». Хозяйке хочется округлить свой капиталец… Вообразила, что Жюль себя не помнит от радости, всё думает, как он будет доживать свой век в Гарше, ходить по её лачуге в халате и в шлёпанцах. Выложить бы ей всё начистоту, да надо потерпеть малость… Патент. Пусть она им подавится, уродина! Гарш! Иди ты со своим Гаршем… И в воображении Жюль видел самую обыкновенную комнату, всё равно где. Хорошо натопленную, тёплую комнату… постель… кружевное бельишко на стуле, а в постели рядом с ним, Жюлем, этакая задорная мордочка, молоденькая беленькая девчонка, округлые, чересчур ещё тонкие плечи и руки! С ума сойти.

— Смотри, ногти протрёшь… И что-то ты не очень разговорчив.

Дора своими ироническими замечаниями вернула его к действительности. Он взялся за шляпу. Ушёл.

Делать сегодня нечего, а на улице дождь. Не такой, как в прошлый раз, а мелкий частый дождик, от которого пропадает охота жить, чувствуешь себя никому не нужным дураком. Нечего сказать, хорош август месяц. На какой-то незнакомой улице Жюль зашёл в бар, сыграл в рулетку. Сам держал когда-то эту штуку и знал, какие фокусы можно с ней устраивать. Очень низко для этого нужно пасть. А доходная машинка! Вдруг ему чётко вспомнился парень, которому он давал наживаться, приставив его запускать рулетку. Да, но всё-таки развлечение, когда в голове вертятся всякие неприятные мысли и никого видеть не хочется. А как легко человека до белого каления довести. Ужас! И до чего же одиноко живётся на свете. Роза… красивое имя… Розетта…. Нервничая, он оборвал заусеницу у ногтя большого пальца… Чепуха какая-то, а ведь больно… и раздражает. Дождик чуть крапает, Жюль расплатился выигранными жетонами, из них же дал официанту на чай: «Оставьте себе». Не поскупился. Что же, иной раз не мешает показать себя широкой, щедрой натурой, как-то моложе себя чувствуешь. Большие бульвары. Панели на них точно растоптанные башмаки. Жюлю вспомнилось, что раньше носили штиблеты с длинными и острыми носами. Человек шагает, а они словно впереди него идут. Такая была мода.