Луи Арагон – Базельские колокола (страница 40)

Марты не было дома, и приехавшую прямо с вокзала Катерину встретила мисс Бакстон. Пятидесятилетняя англичанка, в платье с высоким воротничком и подкрахмаленным жабо, говорила, осторожно взвешивая слова. Несмотря на это, в них проглядывало больше беспокойства за репутацию пансиона, чем сожаления о покойных. В каком-то листке писали, что когда Соланж поручали провожать молодых иностранок на лекции в Лувр или в Анналы, она на самом деле водила их на свидания с мужчинами и даже хуже. Намёки на дома свиданий, которые покойница будто бы посещала вместе с пансионерками Марты и мисс Бакстон, окончательно выводили мисс Бакстон из себя. Молодой муж будто бы узнал о прошлом Соланж; он решил покончить самоубийством и увлёк за собой жену, и так далее в том же роде.

Катерина главным образом беспокоилась о Марте. Неужели господин де Хутен не мог поговорить с префектом и прекратить все эти слухи, ведь сделал же он это после смерти Блеза Ионгенса? Произнося это, Катерина впервые поняла, какая связь существовала между заступничеством господина де Хутен по её делу в Нанси и визитом полицейского на улице Блез-Дегофф.

Мосье де Хутен! Мисс Бакстон поджала губы. Вот что самое неприятное. Вряд ли мосье Лепин согласится что-нибудь для него сделать при таких обстоятельствах. Каких обстоятельствах? Да, правда, мадемуазель Симонидзе не знает. Сегодня, без предупреждения, у мосье де Хутен произвели обыск. Мисс Бакстон с таким ударением произнесла «без предупреждения», как будто в хорошем обществе, прежде чем делать у людей обыск, их об этом предупреждают.

Но какое это имеет отношение? Ну уж этого мисс Бакстон объяснить не могла. Только похоже, что смерть молодых супругов стоит в какой-то связи с этим обыском. Полиция нашла пакет, который мосье Лефрансуа-Гезэ дал на хранение мосье де Хутен. Мосье де Хутен, конечно, понятия не имел, что в этом пакете. Что в нём эта зверская штука. Словом — наркотики. Но Марта скоро придёт, она сама всё расскажет мадемуазель Симонидзе. Она пошла в морг.

Марта была неузнаваема. Старая женщина. Обескровленное, изборождённое слезами лицо. Она переходила от крайнего возбуждения к полной подавленности. Бродила по комнатам. Избегала своих пансионеров. Мисс Бакстон, конечно, следила за тем, чтобы в доме всё шло своим чередом. Марта разговаривала так, словно умерла она сама. В прошедшем времени. Она была настолько потрясена, что соединяла смерть Блеза и Соланж, как будто между первым и вторым несчастьем не прошло нескольких лет. Она говорила о Соланж, как о совсем маленькой девочке, которая опять наделала глупостей. Но над всем этим преобладала мысль о Жорисе, страх за него. Неужели они арестуют его? Ведь это же безумие наконец! Что им от него надо? Всё это кем-то подстроено. Разве им неизвестно, как много он сделал для Франции? Четырнадцатого июля прошлого года он получил орден кавалера Почётного легиона. Правда, как иностранец, но всё-таки. И что же с того, что он имел неосторожность взять к себе на хранение пакет, доверенный ему зятем, человеком общества, приличным человеком, фабрикантом… Мог ли Жорис представить себе что-нибудь подобное? Даже если всё это останется без последствий (он должен явиться к следователю через два дня, в понедельник), то представляете, как это отразится на его делах! Марта чувствовала себя виноватой.

Катерина никогда не задумывалась над тем, чем занимается господин де Хутен. Она задала этот вопрос больше для того, чтобы отвлечь Марту от её мыслей: Марте в морге перед вскрытием показали оба трупа, и, тихонько всхлипывая, она теперь опять вспомнила о них.

Жорис был посредником между заграничными банками и частными лицами, которые ищут средства для своих предприятий. Именно таким образом ему случилось быть полезным французскому правительству. В связи с каким-то займом. Потом он занимался другими делами: экспорт, импорт. Чего? Чего придётся. У него был настоящий дар. Всё ему удавалось. Оттого Марта и думала, что раз брак Соланж устроен Жорисом, то он должен быть счастливым. Что же ей остаётся теперь думать? Она смотрела на Катерину умоляющими глазами:

— Скажите мне, что всё, что говорят об этой девочке, неправда, неправда! Соланж!

Она зарывалась головой в подушки: ужас ведь был не в том, что Соланж умерла, а в том, что она её обманывала в течение нескольких лет, она была девкой… Неужели Катерина этому может поверить? Но что сбивало с толку Марту, от чего она чувствовала себя окончательно обалдевшей, это — наркотики. Тут бесспорно не обошлось без наркотиков, раз от них погибли два человека, — это оставалось чем-то необъяснимым. Если б у Соланж было пристрастие к наркотикам, то ведь это было бы заметно. Значит, дело всё в Пьере… но Жорис его знает уже так давно, и он утверждает, что никогда об этом ничего не слыхал. Жорис! Боже мой, только бы с ним ничего не случилось! Инспектор полиции был у Марты и расспрашивал её о Жорисе. Какой позор!

Марта тихонько плакала, уткнувшись в плечо Катерины. Её жизнь с Жорисом была какой-то изумительной, принадлежащей им одним страной, куда она никогда никого не пускала. И вдруг грубые бесконечные вопросы полицейского! Гнусный субъект! Подумать только, что он ей заявил: «Что же, вы станете утверждать, будто не знали о том, что Хутен торгует наркотиками?»

На улице Блез-Дегофф — везёт же иногда! — никого: госпожа Симонидзе была у Елены. Помогала ей с переездом: Меркюро перевели в Париж. Катерина вернулась ради Марты. Но во всём этом было что-то такое страшное, что ей хотелось провести вечер одной.

Она не могла привыкнуть к мысли, что эта пустенькая Соланж и её муж, из-за которого так нелепо умерла маленькая Юдифь, превратились в действующих лиц драмы. Какое этому красавчику могло быть дело до того, что у его жены прежде были любовники? И оттого ли он её убил? Среди всего этого витала фигура Жориса де Хутен с его полицейскими связями и обвинениями инспектора.

С тех пор как она заболела, Катерина часто думала о самоубийстве. Она, конечно, очень высоко ставила людей, которые кончают с собой, и буржуазное порицание самоубийства её возмущало. Но сейчас вокруг этой двойной смерти было слишком много мути и никакого величия.

Воскресенье, 26 ноября, у Марты прошло в воспоминаниях, рассказах об умершей, рисовавшейся уже в идеализированном свете (Катерина же никак не могла забыть её неискренних глаз и беспредельного нелепого легкомыслия). Воскресенье, 26 ноября, угасло в атмосфере бессмысленной утраты и необъяснимого бедствия, в котором жалкие заботы о том, что скажут, стояли на самом первом месте. Под вечер — в праздности воскресного вечера тоже есть что-то катастрофическое — она шла пешком к метро на Ла-Мотт-Пике-Гренель. На улицах невыносимо грустно и вяло текла толпа, моросил дождик — всё не мог по-настоящему разойтись. Под воздушным метро, на скамейках, там, где потемней, сидели парочки, — ведь комнаты в гнусных маленьких двухэтажных гостиницах бульвара стоят так дорого. У стенки станции скрипка, гармонь и певец собрали кучку народа, зябко толкавшегося, чтобы послушать танго, в котором что-то говорилось о пампасах.

Катерина остановилась вместе с уличными женщинами, моряками, солдатами, медленно тащившимися в казармы Дюплекс, вместе с лавочниками. Потом вдруг произошло что-то невыносимо чудовищное: музыканты заиграли весёлую песню, последнюю новинку Фрагсона. Катерина поднялась по лестнице метро.

Она купила у газетчицы вечернюю газету, чтобы не скучать возле билетной кассы. В метро, недалеко от Камброн, она развернула газету. В окнах среди чёрных масс домов прыгали мигающие огни мрачных притонов и танцевальных залов.

Вот как Катерина узнала, что в это утро, 26 ноября 1911 года, Поль и Лаура Лафарг по собственной воле покончили с жизнью.

II

Из книг Лафарга Катерина читала только «Право на леность».

Его самого она как-то видела на митинге. Он был одним из немногих вождей рабочего движения, которого её друзья-анархисты не ненавидели и не преследовали. Вот почему в постоянном присутствии рядом с ним Лауры, дочери старого Маркса и его (Лафарга) пожизненной сотрудницы, было для Катерины что-то привлекательное, какое-то обаяние, символ роли женщины в будущем обществе. И вот они решили вместе умереть.

Решение это они приняли уже много лет тому назад. Они жили с уверенностью в том, что оба избегнут дряхлости, упадка сил. Они поставили семидесятипятилетний возраст Лафарга пределом своей жизни, каково бы ни было состояние их здоровья.

Ещё в далёкие времена Коммуны, в разгар боёв, Лафарг приезжал в Лондон (невоздержанная речь молодого креола не раз раздражала Карла Маркса), и там он навсегда связал свою судьбу со спокойной и твёрдой Лаурой. Отец её не без юмора думал, что она сумеет взнуздать южный темперамент зятя! Вместе гонимые, преследуемые; Поль передавал, может быть, романтическим, но полным огня языком мысли, которые большими кусками терпеливая Лаура со всей точностью переводила из отцовских книг. Так жили они долгие годы с этой уверенностью, с этим заговором против старости.

И вот, в давно установленный день, они ушли навсегда. В небольшом деревенском домике, оставив садовнику текст телеграммы, извещавшей об их смерти и подписанной садовником.