Луи Арагон – Базельские колокола (страница 39)
Необходима перемена воздуха. Лежать каждый день. Строгий режим. Если мадемуазель Симонидзе не хочет нажить себе всяческих гадостей… потому что отправиться на тот свет, милочка, ещё полбеды… но болезнь Потта, нарывы и всё, что полагается… и вам это угрожает. Лучше всего положить колено в лёгонький гипс, сейчас же, не откладывая. Полная неподвижность. Бациллы Коха не любят неподвижность. Конечно, правое лёгкое… Но при лежачем образе жизни… В хорошем воздухе. Хотя бы — Берк…
Профессор Кадиу так верил в целебные свойства беркского воздуха, что вложил в Берк все свои деньги. У него была там своя клиника, и он был акционером одной из гостиниц и курзала. Он всех посылал в Берк, — туберкулёзных и, в целях профилактики, остальных.
У Юдифь дело шло на поправку. Только температура что-то всё держится. Она была не в духе и в сущности жалела теперь, что избавилась от ребёнка. Катерина была возмущена.
Она готовилась к отъезду. Нет, она согласна умереть, но только не этот ужас. Берк так Берк. Она сняла через агентство маленькую виллу в три комнаты, чтобы не жить в отелях. Ей хотелось чувствовать себя как дома. Пришлось всё рассказать госпоже Симонидзе, которая вдруг принялась разыгрывать роль доброй матери: она была невыносима! Катерина спешила с отъездом. Она зашла попрощаться с Юдифь и нашла её в довольно плохом состоянии. В углу сидела молоденькая кузина, студентка-юристка, и читала «Клодину в школе». Катерина, почувствовав вдруг беспокойство, оставила ей свой адрес в Берке и тихо сказала:
— Если я вам понадоблюсь, телеграфируйте… я вернусь.
XXIII
Катерине не пришлось возвращаться. Не было больше на то причин после полученной через два дня по приезде телеграммы: Юдифь срочно пришлось положить в клинику, но она не перенесла операции. Она умерла. После телеграммы пришло длинное письмо от кузины, со страшными откровенными подробностями и всеми теми фразами, которые эта девочка привыкла слышать у себя в семье по поводу покойников и которые казались ей обязательными: «Я не могу поверить… я просыпаюсь ночью и спрашиваю себя, не сон ли это…»
Вилла Безедье, которую сняла Катерина, состояла, собственно, из двух отдельных половин. Вторая половина осталась за владельцем, господином Фирменом Безедье. Господин Безедье был когда-то крупье в курзале Остенде. Бельгиец по национальности и чувствам, он задумал в пятьдесят лет поселиться где-нибудь на побережье, поблизости от Бланкенбурга. Он любил морской воздух. Но ему случайно подвернулась в Берк-Курорте эта двойная дачка, её отдавали за гроши. Дела остаются делами, и господин Безедье перешёл границу и поселился тут с госпожой Безедье. Он сдавал половину помещения и половину сада — буксовая изгородь делила сад пополам, и господин Безедье сделал в заборе, в конце сада, вторую белую калитку. Таким образом у каждого был свой вход. Его приходящая прислуга убирала также у жильцов, и эта традиция была соблюдена и Катериной. Госпоже Безедье барышня не понравилась. Одеваться в Берке в бархат, на что это похоже!
Господин Безедье любовался своими клумбами и, наблюдая через изгородь, кто ходит к мадемуазель Симонидзе, качал головой и поджимал губы.
Несмотря на то, что нога у неё была в гипсе, Катерина гуляла, опираясь на палку, и в дюнах, на песке, быстро заводила знакомства. Случайные люди, на которых она с жаром набрасывалась, а через неделю — бросала. Но скоро у неё завелись новые знакомства: объявление о митинге привело её на собрание анархистов. В зале было человек пятьдесят, некоторые пришли из Лилля, служащие, рабочие из Берк-Города. Тема вечера мало интересовала Катерину (несмотря на то, что тема была немаловажная: право на стачки. Обсуждался вопрос о свободе личности по отношению к профсоюзной забастовке. Имеет человек или не имеет право продолжать работать?). Катерина искала здесь людей, а не идеи. Таких, которых бы не отделял от неё целый мир идей.
Странная была у Катерины потребность (несмотря на то, что она отрицала самое существование классов) говорить с рабочими, и странно в то же время было то, что она могла говорить только с рабочими-анархистами. Её связывала с ними какая-то общая культура, общий язык; и от Прудона до Ницше несколько положений, на которых они сходились.
Это лето было растревожено известием о прибытии крейсера «Пантера» в Агадир. Крупье Безедье утверждал, что немцы хотят войны. Он приветствовал непреклонную позицию президента Фальера, который объявил на банкете в Тулоне: «Бывают наследства, отказываться от которых значит низко пасть». Кстати, немцы, должно быть, насмерть перепугались: в начале сентября свыше ста тысяч демонстрировали под Берлином против войны и политики Вильгельма в Марокко. Войны избежали: да здравствует Франция!
Но в такое беспокойное время неприятно, чёрт возьми, когда под твоей крышей живёт, даже если и за деньги, девица вроде этой Симонидзе, иностранка, которая водится со всем антимилитаристским сбродом Берка, с самыми сомнительными элементами. И только успокоишься по поводу Марокко, как вспыхивает на Балканах. Что же будет с
Итак, в конце 1911 года на вилле Безедье стали бывать люди, которые не нравились ни владельцам, ни полиции. В Берке начали беспокоиться, что это за иностранка, завязывающая знакомства с самыми неустойчивыми элементами. В префектуру Аррас было послано донесение. Из Арраса написали в Париж, и сведения, полученные оттуда о мадемуазель Симонидзе, заставили префекта в раздумье покачать головой. Но придраться было не к чему: ничего конкретного, принимать у себя рабочих не является преступлением. Барышня аккуратно вносит квартирную плату. Проституцией как будто не занимается. То, что она участвовала в митинге, организованном после Феррерских дней 33 в Париже, тоже ещё не было достаточным основанием.
Но всё-таки после этого в конце октября к господину Безедье явился полицейский и долго расспрашивал о квартирантке. Не выступает ли мадемуазель Симонидзе с агитацией против неожиданно разразившейся турецко-болгарской войны? Конечно, что делать, она вправе иметь свою собственную точку зрения относительно политики на Балканах. Другое дело, если б это был франко-немецкий конфликт. Но господин Безедье с этих пор возненавидел Катерину. Нет дыма без огня. Так ведь в один прекрасный день весь дом может взлететь на воздух. Долго ли, какая-нибудь бомба…
Но Катерина сняла виллу на год.
Она лечилась. Скоро снимут гипс. Временами опять впадая в отчаяние, она всё-таки уже начинала сомневаться в правильности вынесенного ей полтора года тому назад, утром, в клинике Лаэнек смертного приговора. Она не отвечала на письма Жана Тьебо, которого только что произвели в подполковники.
Стояли холодные осенние дни. Вилла Безедье отапливалась коксом. Катерина долго валялась в постели, курила, читала. В двадцать пять лет её жизнь становилась похожей на жизнь матери после сорока. Прислуга, Мелани, считала мадемуазель красавицей, а всё то плохое, что она слышала о Катерине у хозяев, делало её только загадочней и милей. Она ходила к Катерине для собственного удовольствия и не считала часов, которые у неё проводила.
Она изо всех сил экономила барышнины деньги. Жизнь в этом году была очень дорога: на рынке происходили драки, хозяйки хотели сами контролировать цены. Они организовали комитет. Мелани вступила в него. Она длинно рассказывала Катерине, как накануне хозяйки отказались покупать некоторые продукты, и торговцы сдались на следующий день.
Она передавала молодой женщине всё, что о ней говорилось у Безедье. Спрашивала, правда ли, что барышня делает бомбы. Она была из рабочей семьи, семеро детей; две сестры пошли по дурной дорожке. Куда они девались — неизвестно. Может — в публичных домах. Младшая вышла замуж за рудокопа из Анзена. Она-то сама уж очень лицом не вышла. Зато она верующая. Не так чтобы очень! Она смеялась. Если б она была красавицей, как мадемуазель, она бы заставила всех мужчин бегать за ней, и уж это обошлось бы им в копеечку! Ну, а как колено, мадемуазель, заживает? Чудно́, верно, без гипса? А когда массаж делают, тоже чудно́? И Мелани тёрла и тёрла коленку. Только одно она не одобряла в Катерине: манеру бросать окурки куда попало.
Двадцать пятого ноября Мелани, как всегда, принесла молоко и газеты. Мадемуазель была ещё в кровати, она развернула газету. Мадемуазель опять везде насорила, паршивые окурки, хуже козы, ей-богу. Мелани ворчала. Вдруг она увидела, как Катерина стремительно поднялась, соскочила с кровати в своей длинной шёлковой рубашке, начала всё выбрасывать из ящиков на пол и набивать чемодан.
Уже через полтора часа Катерина сидела в поезде. Она перечитывала газету: молодая чета, мосье и мадам Лефрансуа-Гезэ, были при загадочных обстоятельствах найдены мёртвыми в их парижской квартире. Катерина думала только о Марте.
I
По состоянию трупов Соланж и её мужа трудно было решить, является ли их смерть результатом самоубийства или несчастного случая. Из странных разъяснений газет выходило, что смерть — результат наркотика, но какого наркотика, об этом сказано не было. Журналисты больше напирали на то, что касалось семейств покойных, изображая их, как цвет промышленной аристократии Фландрии, что было несколько преувеличенно. Иносказательно говорилось о пансионе Марты, о роли, которую в нём играла Соланж до замужества, а самое замужество рисовали в виде идиллии XX века, с трагическим концом; по этому поводу цитировали Бодлера. Какая смелость!