Лучезар Ратибора – Котэбог (страница 5)

Брунхильда много времени проводила в замке, закрывшись в своей комнате, и никто толком не знал, что именно она там изучает, даже слухов про это не было. Донка с другими служанками любили посплетничать по любому поводу, слушая их на кухне, можно было узнать самые свежие новости в ближайшей округе и слухи про далёкие города и земли. Но про маменьку они не упоминали, а если имя госпожи случайно всплывало в разговоре, то тут же старались сменить тему. Здесь Марко пригреть уши не получилось. Однажды кнезёнку плохо спалось, он встал, посмотрел в окно и увидел, как маменька, накинув капюшон чёрного плаща, покидает замок через калитку. Когда на следующий день Марко спросил об этом у Донки, та на него только злобно зашипела и сказала, что ему привиделось. Тогда наследник понял, что у маменьки есть какие-то свои секреты.

Наказание за попытку украсть сладости было не первым опытом для Марко, это случалось периодически: маменька находила повод высечь непослушного сынка, даже если тот старался вести себя согласно всем правилам. Этот факт медленно, но верно зерном вырастал в мальчике в непоколебимую уверенность, что хороший ты или плохой, ты всё равно будешь наказан. Почему бы тогда не стать плохим, раз концовка одна? Неудивительно, что Марко писался в постель вплоть до четырнадцатилетнего возраста. А ещё иногда он лунатил, прудил прямо себе под ноги, отчего, собственно, и просыпался где-нибудь в подвале или на чердаке замка. Думаю, излишне говорить, что за испачканную постель Марко получал очередную порку.

***

Под станицей казацкой под Раздорами жил да был Всеволод свет Иванович, крестьянский сын. Долго Господь не давал его родителям, Ивану и Таисии, детей, они уже и надежду потеряли обрести кормильца на старости лет. А с годами сил не прибавляется, да и здоровье утекает сквозь пальцы, без чего никак нельзя при работе в поле и по хозяйству, там расклад простой: работаешь – будет что поесть, не работаешь – ложись и помирай с голоду. Тася и сама долго молилась у иконостаса в красном углу избы, просила Бога ниспослать дитятко, и в церковь в Раздоры ездили они с супругом, свечки ставили, требы заказывали. И наконец чудо однажды свершилось, Ивану да Таисии тогда уже под сорок лет было.

Сын родился у пары! Радость на весь мир! Хоть роды и были тяжёлыми, что немудрено, ведь богатырь народился – крупный, двенадцати фунтов веса, но Таисия сдюжила, не померла, и ребёнок пришёл в мир живым-здоровым. Всеволодом назвали первенца, а по-простому – Волькой. Отец с матерью не нарадовались на сыночку, тот быстро рос, рано начал произносить первые простые слова, быстрее сверстников научился ходить, развивался не по дням, а по часам. Родители уже представляли, как передадут Вольке свои знания, научат сеять, косить, жать урожай, строить избу, удить рыбу – в общем, делать всё то, чем обычно занят нормальный крестьянин конца шестнадцатого века. Прошло три года, вот тогда-то и пало на Таисию с Иваном чёрным вороном горе страшное: заметили они, что Волька никак не научится нормально говорить, всё так же агукает, обходясь парой исковерканных детским произношением слов, завидели, что парень не умнеет, не взрослеет, не понимает многих вещей, ему объясняешь – всё впустую, как о стенку горох. При этом физически Всеволод был крупнее своих ровесников, выше на две головы, ел за троих, сила его росла день ото дня, а вот разумения не прибавлялось.

Таисия все слёзы выплакала от такой напасти: сын жив и силён, что в радость, а вот ума нет, так что печаль-беда. Сначала мать к священнику в ноги бухалась, просила помочь. Православный жрец осмотрел мальчишку, своим намётанным глазом узрел, что нет лечения от сей хвори. Наказал Тасе молиться и уповать на Бога, потому как пути Его неисповедимы.

Отчаявшаяся мать, презрев надежды на рай, обратилась за помощью к бесовскому отродью, то есть нашла народного знахаря. Ну как нашла… В деревне колдуна каждая собака знала, к нему то за лечением, то за приворотом, а то и за порчей все девки да тётки бегали. Потому что Боженька с Иисусом где-то там далеко со странными требованиями и запретами не от мира сего, а испытать забавы телесные с лю́бым хлопцем, извести со свету зловредную соседку и поправить здоровье хочется уже здесь и сейчас. Колдун Ибрагим, родом из крымчаков, подтвердил диагноз батюшки: боги Вольку разумом обделили, такова его судьба, остаётся только молиться и надеяться, потому как у знахаря нет инструментов и методов, чтобы исправить божье проклятие.

Погрустили Иван с Таисией, да делать неча, надо жить дальше: будут работать, как работали, пока силы есть, будут молиться, а там завтрашний день сам себя покажет, укажет на неизбежную судьбу. Кто знает, может быть, когда Всеволод немного подрастёт, его можно будет приспособить хотя бы снопы собирать да землю пахать, вроде дело-то нехитрое, и то помощь будет.

Долго дело делается, да быстро сказка сказывается. Пролетели несколько лет, Вольке уже десяток, а с виду все пятнадцать – крупный, здоровый, уже и мышцы под рубахой бугриться начали. А из слов только «Тя», «ма», «Войка» да «иг’ать» знает. Попробовали несчастные родители приспособить сыночку к крестьянскому труду, взяли его с собой в поле, чтобы срезанные снопы он собирал и складывал в одну кучу. Поехали они туда на телеге, запряжённой единственной лошадкой-любимицей Ёлкой. Но всё пошло наперекосяк. Попервой Волька вроде бы понял, что от него требуется, резво начал стаскивать снопы, а потом разыгрался, начал баловаться, разбрасывать рожь, кувыркаться, бросать найденные камни на дальность. Никакие увещевания и уговоры не помогли ему вернуться к работе, недоросль просто не слышал и не понимал. Потом детёныш начал играть с Ёлкой, вздумалось ему подёргать её за гриву. Лошадка, само собой, начала вырываться и легонько лягнула Вольку, тому хоть бы хны, зато он осерчал и вдарил Ёлке от души по черепу. Лошадь упала замертво и издохла в тот же миг. Подбежал к сыну Иван, замахнулся в гневе, да увидел глупую улыбку Вольки… Тот даже не понял, что сотворил. С обречённым вздохом опустил Иван свою тяжёлую длань, плюнул с горькой досады да пошёл взваливать тушу Ёлки на телегу – не пропадать же мясу. А вот единственную коровку и продуктовые запасы пришлось продать, добавить последние крохи сбережений и купить новую клячу. Потому как в хозяйстве лошадь нужнее: без молока как-то ещё можно прожить, а вот дрова и урожай ржи на своём горбу много не натаскаешь. С тех пор Волька стал скорее обузой, который ел за троих, а толку ни шиша, ни к какой работе родители больше не пытались его привлечь, дабы себе дороже не вышло.

Тридцать лет и три года минули, пролетели эхом горным, рябью по реке времени, как махнула птица Гамаюн одним крылом, миг – десять лет утекло, замахнула вторым крылом – вот тебе и тридцать три стукнуло.

Сидел Волька, богатырь-недотёпа, во дворе дома на лавке, с потешкой-тарахтушкой игрался. Отец с матерью на весь день отбыли на добычу пропитания: не потопаешь – не полопаешь.

Незаметно к забору подошли калики перехожие, три странника с посохами, странные не только по странствию, но и по виду: первым шёл старец с седой бородой, сзади двое во след, как с одной картины писаные. Все вместе они выглядели, будто отец идёт и два сына в ногу ступают, либо учитель и два подмастерья идут сзади, чтобы поперёк не идти, иначе можно и по хребтине дрыном получить, что уже испробовано не раз. Всё это было недалече от правды: может и родственнички, а может и волхв с учениками, а может и то и другое сразу.

Особо диковинными были глаза калик: с первого взгляда глаза как глаза, обычные человеческие, разве что умудрённые опытом, какой за всю жизнь не встретишь, хоть всю Россию обойди, но как глубже заглянешь в их взор, окунёшься, да утонешь там навсегда, потому что увидишь Бесконечность, неподвластную людскому разумению, да вынырнешь оттуда обратно с тихим ужасом, потому что нечто слишком огромное, необъятное и древнее, как сама Вселенная, пугает до самых тёмных и недоступных уголков души. И побывал-то там, в глубине, всего ничего, с пяток секунд, а по возвращению чувство, будто несколько лет прожил там, в Бесконечности, а то и десяток жизней без памяти.

Одёжа странников была, как ряса, с длинными рукавами, низ её стелился по земле-матушке, а середина была грубой вервью препоясана.

Постучался старшой волхв в калитку. Пёс дворовый, по идее, должен был лай поднять – таки чужих учуял, а он забился под забор и токмо дрожал, поскуливая, будто нелюдей увидел. Волька услышал стук, подбежал, сумел открыть, посмотрел с глупой улыбкой на пришедших и громко завопил:

– Тя, ма нии! Там! – махнул малахольный рукой куда-то вдаль.

– Ни тятю, ни мамку твою нам не надо, Всеволод, – ответствовал сильным голосом старший волхв. – Мы по твою душу прибыли.

Недотёпа стоял с обычным выражением лица. Ему было интересно, какие-то новые люди, но он не понимал, что они говорят.

– Войка иг’ать? – с надеждой наугад вопросил Волька.

Старец улыбнулся.

– Да, Волька, да, мы сейчас поиграем! Выходи за ворота к нам ближе, – калики пошагали назад на полянку недалеко от хаты.

Всеволод запрыгал на месте от радости – «поиграем» он понял – и вприпрыжку двинулся вслед каликам.