Лу Цюча – Элегия (страница 4)

Договорив, Ли Шуньянь положила руки на пианино и, сидя спиной ко мне, начала играть все ту же «Баркаролу», при этом касаясь клавиш так легко, что музыка приглушила шум, доносящийся из соседнего класса, но не мешала нам разговаривать.

– Кажется, кроме Гэ Линъи, у вашей соседки нет друзей в школе.

– Так и есть, – сказала она. – Хотя я не верю, что она считала Гэ Линъи подругой.

– Вы, похоже, недолюбливаете вашу соседку.

– Мне она не особенно нравится, но и ненависти к ней я не испытываю. Честно говоря, так все к ней относятся – кроме Гэ Линъи.

– Гэ Линъи вы, кажется, совсем не любите.

– Верно, ее я ненавижу.

– Давайте вернемся к вашей соседке. Когда вы видели ее в последний раз?

– В воскресенье вечером. Она приходила.

– «Приходила» – в общежитие, вы имеете в виду?

– Можно сказать и так. – Ли Шуньянь сделала паузу, но музыка под ее пальцами ни на секунду не замолчала. – Но она не заходила внутрь. Мы живем на первом этаже, она постучала в окно и попросила передать ей кое-что из ее вещей. Взяла вещи и сразу ушла.

Раз Цэнь Шусюань не заходила в здание общежития, неудивительно, что комендант ничего не знает.

– Не говорила ли она вам, куда собирается идти?

– Нет, она даже «спасибо» не сказала.

– Не затруднит рассказать, что именно вы ей передали?

– Конечно не затруднит. Всего-навсего деревянный ларец, напоминает шкатулку, в какие кладут приданое, по виду довольно старый. В нем есть выдвижной ящик, и сверху наверняка тоже открывается. Закрыт на медный замок.

Она описала предмет во всех подробностях, значит, успела детально его рассмотреть, жаль только, что этим ее знания и ограничивались и ничего больше она рассказать не могла. Ли Шуньянь, похоже, больше интересовалась этой шкатулкой, чем своей соседкой, с которой они жили под одной крышей.

– Знаете, что лежало внутри?

– Я не видела, чтобы она его открывала. Впрочем, когда я его ей передавала, услышала, как внутри что-то звенит. Похоже на драгоценности.

– Давно вы с ней соседки?

– Чуть меньше года. Она заселилась в июне прошлого года.

– Семья Цэнь Шусюань живет недалеко от школы, но она все же решила жить в общежитии. Была ли у нее какая-то особая причина?

– Не знаю и не слышала, чтобы она что-то об этом говорила. – Хотя в ее тоне послышалось нетерпение, она продолжила: – Но причины жить в школе обычно самые простые. Или семья далеко, или дома слишком шумно, или разногласия в семье – так или иначе, она не на курсе по музыке.

– Если вас не затруднит, я бы хотела заглянуть в общежитие, возможно, найду там какие-то зацепки.

– Я не против, но в комнате все равно ничего нет. Только если комендантша разрешит…

– Я говорила с вашей заведующей по учебным делам, комендант не будет чинить препятствия.

– Хорошо. Мне сегодня как раз уже надоело заниматься.

Она прекратила играть и закрыла крышку пианино. Встала, вытащила из книги аквамариновую ленту и завязала ею волосы на затылке, потом взяла ноты и книгу и прижала к груди.

Тут зажатый между страниц книги карандаш выпал и упал мне под ноги.

Она осталась стоять, где стоит, и смотрела на карандаш на полу, словно хотела, чтобы я подняла его вместо нее.

В конце концов не она наняла меня и не она платит мне деньги, да и мне не нравится, когда мной командуют одним лишь взглядом, так что я притворилась, что ничего не заметила, развернулась и вышла из музыкального класса № 4.

На улице Ли Шуньянь шла позади меня, сохраняя дистанцию около метра. Я поняла, что она никогда в жизни не заговорит со мной первой.

– Мне стоило с самого начала похвалить вас, вы неплохо играете.

– Это необязательно, – без капли стеснения сказала она. Так играючи выражать презрение – исключительная привилегия ее поколения. Она и ее подруги в своей жизни еще ни разу не поплатились за то, что открыто выражают свои эмоции. – Конечно, я знаю, как я играю. А похвала из уст дилетанта меня никак не радует.

– А если дилетант раскритикует вашу игру, вы разозлитесь?

– Разумеется, разозлюсь.

– Вам это не кажется нелогичным? Злитесь вы часто, а поводов порадоваться почти нет.

– Действительно, нелогично. Но что же мне делать?

– Почему бы не порадоваться, когда вас хвалит дилетант, например я? Вы и правда хорошо играете на фортепиано, по крайней мере, намного лучше, чем играл кто-то в соседнем классе.

– Госпожа Лю, при всем уважении, вы совершенно не умеете говорить комплименты.

– Недостаток, свойственный моему ремеслу, – сказала я. – В нашем деле нужно уметь выяснять самые разные детали. Мало кто, услышав лесть, будет говорить откровенно, а, наоборот, разозлившись, человек обязательно проговорится и скажет правду.

– С Гэ Линъи вы так же общаетесь? Ее обидеть гораздо проще, чем меня.

– Часто ее в школе обижают?

– Да со счету можно сбиться, хотя в большинстве случаев это она считает себя оскорбленной, только и всего. – На этих словах Ли Шуньянь словно воодушевилась и ускорила шаг, чтобы догнать меня. – Гэ Линъи, похоже, восхищается европейской аристократией, особенно салонами знатных дам. Ей нравится быть окруженной людьми. Она часто приглашает одноклассниц на чаепития в оранжерее после уроков, туда приходят со всех курсов…

– В той самой оранжерее, мимо которой мы проходили?

– Да, там. Она приносит элитные сладости, красный чай высшего сорта. Не знаю, как она все это проносит в школу. А если получившим приглашение улыбнется удача, с чаепития они уйдут с подарками: она дарит канцелярские принадлежности, всякие безделушки, косметику, я слышала, кому-то достались американские доллары. Какой именно подарок – зависит только от ее настроения. По выходным она водит девочек из своей группы в кофейни и в кино, и платит за все она.

Ничего удивительного, что, услышав имя Гэ Линъи, мадам Чэн изменилась в лице, словно увидела врага, и с ней едва не случился нервный припадок, – старую деву викторианской эпохи, безусловно, раздражают эти замашки французских аристократов.

– Раз она так сорит деньгами, наверное, пользуется расположением одноклассниц?

– Ничуть. – Ли Шуньянь не скрывала пренебрежительного отношения к Гэ Линъи. – Гэ Линъи из тех, кому трудно угодить, кто бы вы ни были, чуть слово поперек – будете сразу же изгнаны из ее круга. Хрупкая, только-только возникшая дружба рассеивается как дым, из-за этого она обидела немало людей. Ее окружение постоянно меняется, и только Цэнь Шусюань всегда остается с ней рядом.

– Значит, вашей соседке удалось снискать ее благосклонность?

– Нет, не думаю. Просто она не особо разговорчивая и не может сказать слова поперек. Гэ Линъи относится к ней как к понравившейся вещи – красивой, но неодушевленной.

Общежитие школы для девочек Святой Терезы представляло собой двухэтажное здание, тоже ничем не примечательное, притаившееся в северо-западном уголке на территории школы: желтые стены, красная черепица, выкрашенные в зеленый оконные рамы.

У здания не было отдельного забора, но поблизости высадили несколько рядов деревьев, которые стали естественной оградой для внутреннего дворика. Во дворике стояли стол и стулья из камня и сверху донизу увитая виноградной лозой арка. Большинство деревьев были из семейства розовоцветных, у которых сейчас как раз разгар сезона цветения. Перед зданием росли еще две магнолии, но те уже отцвели.

Напротив входа в общежитие на первом этаже располагалась комната коменданта, в поле зрения которой должен был попадать каждый входящий и выходящий. С гордо поднятой головой я шагнула в распахнутые двери.

Комендантша общежития оказалась намного моложе, чем я себя представляла, – лет двадцать, не больше. Щеки без намека на румянец и бледные губы делали ее похожей на больного, только-только оправившегося после долгой болезни. Она сидела за деревянным письменным столом и, мрачно сдвинув брови, вязала свитер.

Возможно, чтобы угодить мадам Чэн, она тоже оделась в викторианском стиле. Однако то же самое черное платье делало ее похожей совсем не на вдову, а на гувернантку с несчастной судьбой, вынужденную начать работать в заброшенном особняке, в котором в любой момент могут проснуться привидения.

Рядом с комендантшей сидела девочка, та самая, которой недавно делала выговор мадам Чэн. Она умылась и расчесала волосы, но на воротнике еще виднелись разводы от воды. Когда мы вошли, она от руки переписывала, черта за чертой, напечатанные в типографии школьные правила.

Я протянула комендантше визитную карточку и объяснила причину визита.

– Я слышала о вас, госпожа Лю, – с вежливостью, свойственной интеллигенции, сказала она нежным голосом, в котором не было еще следа ни сигаретного дыма, ни алкоголя, ни жизненного опыта. – Вы ведь помогли школе с расследованием одного дела?

– Расследованием это трудно назвать, я всего лишь вернула пропавшие деньги.

Она глянула мельком на стоявшую рядом со мной Ли Шуньянь и снова перевела взгляд на меня.

– Если мадам Чэн дала разрешение, то, пожалуйста, проходите. Но есть одно условие: нельзя фотографировать.

– Не переживайте, я беру с собой фотоаппарат, только когда дело связано с адюльтером, – сказала я и открыла сумку, продемонстрировав ей содержимое.

К счастью, сегодня, повинуясь интуиции, я не взяла с собой револьвер, иначе, чего доброго, она решила бы, что я пришла их грабить. Но к латунному кастету, который я привезла из Америки, она не проявила никакого интереса. На случай вопросов я уже приготовилась было соврать, что в свободное время с его помощью тренирую руки, но она не спросила.