lovedvays – Однажды ты раскаешься (страница 5)

Я медленно, очень осторожно, подошла и подняла её. Плюш был грубым и грязным. Внутри, среди синтепона, тускло блеснула старая, потускневшая монетка – та самая, что я спрятала ему в голову на удачу, когда мне было семь лет.

Из груди вырвался сдавленный стон. Это была не просто игрушка. Это было моё детство. Моя невинность. Моя любовь. Всё, что у меня осталось от отца. И она уничтожила это с такой жестокостью, с такой ненавистью, что сердце разрывалось на части. И как после всего этого я могла скорбеть по ней?

Я стояла посреди комнаты, сжимая в руках обезглавленного медвежонка, и вспоминала ту девочку, которой когда-то была, и ту женщину, которая так и не смогла найти в себе ничего, кроме тьмы, чтобы оставить мне в наследство. Но внутри уже не было боли, не было слёз, было лишь грустное сожаление по тому, что мои восемнадцать лет я прожила не как другие обычные дети.

Сбросив с себя пропылённую, пропахшую дорогой одежду, я с облегчением натянула чёрные джинсы и мягкий тоненький свитер. Это был мой старый домашний доспех, и он пах стиральным порошком из моей квартиры в Айове – чистотой и другим, нормальным миром.

Поставив рюкзак с ноутбуком и сумку на единственный свободный уголок стола, я обвела комнату взглядом, и у меня перехватило дыхание. Масштаб разрушения был чудовищным. Уборки здесь было просто немерено.

Спустившись вниз, я снова распахнула багажник своей машины. Внутри аккуратно ждали своего часа пакеты с бытовой химией – едкие, резко пахнущие средства против плесени, жира и многолетней грязи, которые я купила и привезла из Айовы, упаковки перчаток, стопка сплющенных картонных коробок и рулон скотча. Я была готова к этой войне. Подняв всё на второй этаж, принялась за дело.

Я собирала ненужный хлам в чёрные мешки для строймусора. Они наполнялись с тревожной скоростью: осколки фарфора от разбитой вазы, смятые газеты с датами пятилетней давности, пустые бутылки, которые звенели, словно погребальный колокольчик, когда я их бросала в пакет.

Я срывала обои, которые висели клочьями, как струпья на ране. Под ними открывалась стена – серая, покрытая жуткими разводами и пятнами, а штукатурка осыпалась мне под ноги.

Я старалась не думать. Включила на телефоне громкую, агрессивную музыку, чтобы заглушить голоса прошлого. Но они всё равно пробивались сквозь ритм.

Вот из груды хлама показался уголок старого фотоальбома. Я машинально потянулась к нему, стряхнула пыль. На пожелтевшем снимке – я, лет семи, на качелях. Отец меня толкает, а мать стоит поодаль, улыбается своей ехидной, ядовитой улыбкой. Рука сама разжалась, и фотография полетела в мешок.

Каждая вещь была миной замедленного действия. Каждый клочок бумаги, каждый обломок – осколком зеркала, в котором отражалось наше сломленное прошлое. Я трудилась с яростью, с ожесточением, сдирая с этого дома слой за слоем его больной, мёртвой кожи, пытаясь докопаться до самого основания – холодного и безмолвного, где, как я надеялась, уже не будет ничего, что могло бы меня ранить.

Я так увлеклась этим катарсисом, этой яростной борьбой с хаосом, что полностью выпала из реальности. Ритмичные звуки отрывающегося скотча, рвущаяся бумага, глухой стук летящих в мешок предметов, грохот пустых бутылок – всё это слилось в гипнотический, почти ритуальный танец разрушения во имя будущего очищения.

Я не заметила, как за окном густая синева ночи сменилась бледной, молочной дымкой рассвета. Оглушительная музыка, которую я выкрутила на полную катушку, заглушала все посторонние звуки. Поэтому, когда я наконец обернулась на смутное движение, от неожиданности вздрогнула и чуть не подпрыгнула на месте. На меня падал тяжёлый, укоряющий взгляд. В дверном проёме двери стояла миссис Хиггинс, наша соседка. Она смотрела на меня не моргая, и её лицо, изборождённое морщинами, было каменным.

– Ну что, – её голос прозвучал хрипло, словно скрип несмазанной петли. – Разобрала уже её вещи? Всё на свалку, да? Поскорее бы забыть, как мать свою схоронила, и обратно уехать в свою жизнь?

Она сделала шаг вперёд, и её глаза, маленькие и колкие, как булавки, обвели комнату, полную мусорных мешков.

– Она ведь тебя ждала все эти годы. А ты… – она фыркнула, и в этом звуке была целая пропасть презрения. – Ты даже проводить её нормально не смогла. Примчалась, упала в обморок, а теперь тут стены скребёшь. Словно и не было ничего. Словно и не мать она тебе.

Она покачала головой, и в её взгляде читалась не просто злость, а какая-то старая, выношенная обида за тех, кого бросают.

– Хороша дочка. Уехала, а теперь вернулась, чтобы и следы замести.

Не дав мне сказать ни слова в ответ, она плюнула на пол – прямо на порог моей комнаты – развернулась и ушла, оставив меня в одиночестве с грузом её слов.

«Теперь я плохая дочь. Ну, конечно. О мёртвых – или хорошо, или ничего. А на живых можно вылить всё. И все забыли её крики по ночам. Забыли, как сами же шептались за её спиной. А теперь – я монстр».

Я сняла перчатки, липкие от пыли и чего-то ещё, и бросила их на пол. Они легли безжизненно, как сброшенная кожа. Комната, ещё несколько часов назад бывшая символом хаоса, теперь была заполнена чёрными, пузатыми мешками с мусором. И только в углу, одинокая и кажущаяся такой хрупкой, стояла одна небольшая картонная коробка. В ней лежало то немногое, что я решила спасти: несколько фотографий, отцовские часы, моя детская метрика. Капля света в море тьмы.

Одна комната была готова. Впереди ещё четыре. «Я заслужила отдых и еду», – твёрдо сказала я себе, разминая уставшие мышцы.

Я принялась выносить мешки на крыльцо. Они были тяжёлыми, неподъёмными, не только физически, но и метафорически. Я сваливала их под навесом крыльца, где им не угрожали бы осадки. Позже, когда их соберётся достаточно, я позвоню в службу и закажу вывоз. Мысль запихнуть эту гниющую память в машину отца, вызывала у меня физическое отвращение. Она была слишком хороша для этого.

Разобравшись с мусором, я набралась смелости и направилась в ванную. Там, к моему удивлению, было не так катастрофично. Вездесущая пыль и паутина, конечно, но не то разрушение, что в моей комнате. Видимо, мать часто заходила сюда. Я смогла принять быстрый душ, кипятком смывая с себя липкую пыль, пот и усталость, стекавшие с меня грязными ручьями.

Вставая перед запотевшим зеркалом, я провела ладонью по стеклу, чтобы наконец взглянуть на себя. Мои чёрные, словно уголь, волосы от влаги лишь слегка примялись, но сохранили свою упрямо прямую структуру, ниспадая тяжёлыми, мокрыми прядями из небрежного пучка. Я автоматически поправила длинную, рваную чёлку, которая намочившись, прилипла ко лбу, но всё же исправно скрывала мой высокий лоб. Я всегда завидовала девушкам с мягкими локонами и с завидным упорством пыталась завивать свои, но безжалостная структура волос сопротивлялась любому виду плойки или бигуди. Здесь, слава богу, наряжаться было не для кого. Да и моя косметичка, к слову, была до смешного скудна: чёрная тушь для ресниц, чтобы хоть как-то обозначить взгляд серых, словно прозрачных глаз; чёрный жирный карандаш для глаз, подаренный соседкой по комнате во время учёбы; и блеск для губ с тёплым коричневым оттенком – единственная уступка тщеславию, чтобы не выглядеть совсем призраком.

Я высушила волосы феном, но даже горячий воздух не смог придать им формы – они просто распрямились и легли на плечи тяжёлыми, прямыми прядями. Моё лицо на фоне этой тёмной массы казалось бледным. Высокие скулы, унаследованные от отца, сейчас были слишком резко очерчены усталостью, а глаза – слишком большими от недосыпа и пережитого напряжения. Я провела пальцами по синякам под ними, но стереть их было невозможно.

Искать что-то съедобное в материнском холодильнике было делом не просто безнадёжным, но и откровенно опасным. Я лишь приоткрыла его и захлопнула от гнилостного запаха, исходящего от почерневших овощей и вздутых пакетов с непонятным содержимым. Мой желудок сжался от голода и брезгливости.

Стало ясно: нужно ехать за провизией. Я здесь явно не на один день и питаться консервированным горем и пылью я не собиралась. Приличный универмаг был в соседнем городке, в двадцати минутах езды. Мысль о том, чтобы закупиться нормальной едой и кофе, стала единственным светлым пятном в этом мрачном дне.

Глава 4

Устроившись за рулем и вывернув его влево, я направила машину вниз по улице мимо церкви – это был единственный короткий путь от моего дома до универмага.

По мере того как я приближалась к месту, у кованых железных ворот открывалась картина оживленной суеты. Первым в поле зрения попал припаркованный грузовик с прицепом, затем – доски, разбросанные по промокшему асфальту. Я ехала не торопясь, разглядывая мужские фигуры, занятые каторжной на вид работой, – и внезапно заметила среди них ту, что была мне знакома. Мой спаситель стоял, опершись на длинную балку, и что-то говорил рабочему, а когда я почти поравнялась с ними, мне удалось разглядеть, как его плечи тяжело вздымались от одышки.

Сегодня на нем не было традиционного облачения, и это меняло все. В простом темно-синем свитере и потертых светлых джинсах он выглядел не церковным служителем, а самым обычным парнем. Но в его осанке, в том, как он ловко и уверенно помогал другим, угадывалась та же тихая сила, что и тогда. Он казался одновременно ближе и оттого ещё недосягаемее.