lovedvays – Однажды ты раскаешься (страница 4)

Она лишь кивнула, не оборачиваясь, и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Я осталась одна посреди застывшего прошлого, а на полке рядом со мной лежал смятый клочок бумаги – единственная ниточка, связывающая меня с настоящим.

Глава 3

Дальняя дорога дала о себе знать всей накопленной усталостью. От Айовы до Гарретт-Каунти – без малого восемьсот миль, или примерно тысяча триста километров. Пятнадцать часов за рулем, если не считать коротких остановок на заправках, где я пила безвкусный кофе и смотрела на чужие, уставшие лица.

Тело ныло от усталости, каждый мускул кричал о перенапряжении. Даже чай, приготовленный Эбигейл, не смог полностью снять дрожь и тупую боль в висках, хотя его тепло медленно разливалось по жилам, смывая остроту пережитого дня. Оно согревало изнутри, убаюкивало.

Голова сама потяжелела и нашла опору на протертой коричневой обивке дивана – той самой, на которой когда-то сидел отец. Последнее, что я помню, пахло пылью и старым домом. А еще пахло тоской. А потом я провалилась в глубокий, беспросветный сон с кошмарами из прошлого, о которых я старалась не вспоминать все пять лет.

Он начинался не со звука, а с вибрации – будто где-то глубоко под землей били в гигантский барабан. Потом приходил запах: раскаленного асфальта, пыли и чего-то медного, сладковатого. И только потом – голос. И не один, а целый хор.

Боевой клич разносился вокруг, вплетаясь в ритм ударов, в крики, в бешеное дыхание толпы. Он звучал как приговор, как хор безумия, подстёгивая и без того осатаневших зрителей. В этом жутком звуке слышалось нечто звериное – как будто из глубин времени вырвался дух расправы. Но это была всего лишь толпа из одиннадцати человек, которая визжала, подбадривала и аплодировала.

Окружение всегда было одинаковым, а вот то, что происходило внутри этого дьявольского круга. всегда менялось, словно картинка из калейдоскопа. Но я… Я всегда была там. Стою в самой гуще и смотрю за всем этим, а мое тело – не мое. Оно из бетона и страха. Я пытаюсь крикнуть, но звук разбивается о внутреннюю стену, глухую и непроницаемую. Я пытаюсь сделать шаг, но ноги врастают в землю по щиколотку. А затем…

А затем я просыпаюсь в холодном поту и с ужаснейшей головной болью, словно все это время кто-то стоял рядом со мной и наяву кричал мне все это в ухо.

В этом доме мне никогда не снились хорошие сны. Это место, казалось, высасывало все соки из реальности, а из подсознания, наоборот, вытягивало наружу самые темные образы. Оно не давало надежды даже в мечтах, не позволяя унестись куда-то далеко, к другим горизонтам. Здесь даже во сне ты оставался запертым в своих кошмарах.

За окном все еще была ночь, тихая и беспросветная. В доме стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом старых балок где-то над головой. Сон не принес облегчения, а наоборот, только тяжесть в конечностях и горькое послевкусие возвращения да воспоминания о моем темном прошлом. Поднявшись, я схватилась руками за голову и чуть не взвыла. Я знала, что все то время, что я пробуду здесь, будет особенно тяжелым для меня, но я надеялась, что как можно скорее покину этот дом.

Цель моего приезда была четкой и безрадостной. Похороны, спасибо социальной службе округа, остались позади, и теперь предстояло сделать самое трудное – разобрать вещи и, очистив этот дом от призраков, продать его.

Мне предстояло всё перебрать: каждую безделушку, каждую книгу, каждую фотографию. Безжалостно отсортировать: на выброс и – самое ценное – то, что можно упаковать и забрать с собой. То немногое, что не было отравлено воспоминаниями о ссорах, о криках, о пьяном материнском горе. А затем – выставить этот дом на продажу. Навсегда стереть это место с карты своей жизни.

Первое, что я сделала, – прошлась по всему первому этажу, включая каждый свет, каждую лампу, люстру в гостиной и даже маленький ночник в форме совы на кухне, который я ненавидела с детства. Я нуждалась в ярком, безжалостном, электрическом свете. Мне нужно было видеть врага в лицо. И тот предстал во всей своей ужасающей ясности.

То, что в полумраке казалось просто тенями и нагромождением, теперь обрело чёткие, отвратительные очертания. Дом был не просто застывшим во времени. Он был погребен под слоем хаоса и запустения.

По всему полу гостиной были разбросаны смятые газеты, их пожелтевшие страницы покрывали ковер, как осенняя листва. Повсюду валялись пустые стеклянные бутылки – из-под вина, дешёвого виски, лекарственных настоек – они стояли у ножек кресел, на подоконниках, под столом, поблёскивая тусклым стеклом. Рядом с ними лежали пустые блистеры от таблеток и картонные упаковки, названия которых я боялась прочитать.

Повсюду была грязь: тонкий слой пыли на каждой поверхности, липкие разводы и груда немытой посуды на журнальном столике, от которой исходил запах прокисшей еды. Меня чуть не вырвало. В каком же безобразии, в какой ужасающей нищете духа и быта она жила все эти годы?

Я, почти не дыша, отступила к входной двери, выскочила на крыльцо и сделала несколько глубоких глотков холодного ночного воздуха. Потом, собравшись с духом, направилась к машине, вытащила оттуда свою дорожную сумку и рюкзак с ноутбуком.

Мой ноутбук. Моя работа. Мой якорь в нормальной, реальной жизни. Я любила её. Эта работа позволяла мне зарабатывать деньги, не сливаясь с серой массой, не просиживая штаны в душных офисах с подложными улыбками. Я могла переводить статьи, договоры, художественные тексты, лёжа на диване в своей уютной съёмной квартире в Айове, попивая кофе. Это была моя свобода. Моя независимость. И сейчас этот синий рюкзак был единственным напоминанием о том, кто я есть на самом деле.

Я занесла вещи внутрь и, не глядя на творящийся вокруг кошмар, быстро поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж. Я автоматически потянулась к ручке – наглая, тугая железка, не поддавалась привычному движению. Заперто на ключ.

Странно. Я точно помню, как закрывалась в комнате изнутри, поворачивая маленькую кнопку-блочку, чтобы отгородиться от ссор и криков. Но никогда – никогда! – не закрывала её снаружи. У меня даже не было своего ключа.

Лёгкая дрожь пробежала по коже. Я поставила сумку и рюкзак на пол у двери, прислонив их к стене, покрытой трещинами. Значит, это сделала мать. После моего отъезда – она запечатала мою комнату.

Я снова спустилась вниз, в гостиную. Мой взгляд упал на старую, покосившуюся тумбочку из светлого дерева, что стояла в углу рядом с диваном. «Свалка» – так мы её всегда называли с отцом. Место, куда мать совала всё, что «ещё может пригодиться»: сломанные ручки, пуговицы, старые очки, просроченные купоны, бесполезные мелочи, которые никогда больше не видели света.

Я опустилась на колени перед ней. Ящик заедало, пришлось потянуть с силой. Он выдвинулся с громким скрежетом, обдав меня запахом старой бумаги и пыли.

Внутри царил хаос, достойный всего дома. Я стала рыться в этом хламе, сгребая пальцами груды никому не нужного барахла. Клубки пыли взметнулись в воздух, заставляя меня чихать. И тут мои пальцы наткнулись на что-то холодное и металлическое на самом дне, под кипой старых газет.

Я отбросила бумаги в сторону. На потрескавшемся дне ящика лежал маленький, тусклый ключик. Простой, старомодный, с одним единственным зубцом. Рядом с ним валялась сломанная цепочка от моих детских серёжек и пустая склянка от духов.

С этим маленьким, невзрачным кусочком металла, найденным в груде мусора, я снова поднялась наверх и вставила ключ в замочную скважину. Он вошёл туго, с сопротивлением, будто не желая открывать то, что было скрыто так долго. Я нажала на дверь плечом, и та приоткрылась.

Комната была похожа на поле боя. Тот день моего побега навсегда врезался в память не как воспоминание, а как шрам. И сейчас, спустя пять лет, я снова стояла на пороге этого ада, который так и не был убран. В воздухе всё ещё витал застоявшийся дух ярости и отчаяния, и он был осязаемым, как и тогда.

Стены, когда-то розовые и нежные, теперь были испещрены тёмными подтёками, словно от брызг, и глубокими царапинами. Обои свисали клочьями, обнажая гипсокартон, как кожу, содранную до мяса. Пол был усеян осколками моей прежней жизни. Книги – те самые, что были моим спасением, – лежали с вырванными страницами, их переплёты были сломаны, обложки заляпаны чем-то тёмным. Постеры с группами, чья музыка давала мне силы, были изорваны в ленты, на некоторых остались отпечатки грязных подошв.

В центре комнаты, как символ окончательного уничтожения, лежала куча моей одежды. Но это была не просто аккуратно сложенная стопка для благотворительности. Платья, футболки, джинсы были изрезаны ножницами, растерзаны в клочья, некоторые – испачканы в чём-то, что я боялась опознать. Каждый клочок ткани был молчаливым свидетельством её безумия, её попыткой уничтожить всё, что было связано со мной.

А на кровати… на кровати, с которой было сорвано и скомкано постельное бельё, лежал мой плюшевый медвежонок по имени Бадди. Отец подарил его мне на мой пятый день рождения. Я засыпала с ним в обнимку каждую ночь, шептала ему свои секреты, плакала в его мягкую шерстку. Теперь он лежал на боку, неестественно вывернутый. Его аккуратные чёрные глазки-бусинки, которые всегда смотрели на меня с преданностью, были выдраны, оставив после себя рваные дыры. А его голова… его голова была оторвана. Она валялась в ногах кровати, наполовину скрытая скомканной простынёй, с торчащей наружу жёлтой синтепоновой набивкой.