lovedvays – Однажды ты раскаешься (страница 6)

Нога сама нажала на тормоз, и «Импала» послушно сбавила ход, почти бесшумно проплывая мимо. В голове не было мыслей – лишь смутное напряжение, превратившее меня в шпионку, завороженно следящую за своей целью. Я впивалась в него взглядом, искала в знакомых чертах что-то новое и… и в этот миг он поднял голову.

Не затем, чтобы кого-то увидеть. Не от чужого взгляда – просто чтобы сменить хватку, дать рукам передышку. Его глаза – те самые, что видели меня на дне, – пустые и усталые, скользнули по пространству перед собой и через лобовое стекло машины наткнулись на моё бледное, заточённое в полумраке салона лицо.

Его глаза не выражали ничего, кроме концентрации на своём деле. Он был здесь целиком, и в его мире не было места для подсматривающих посторонних девушек в старых машинах. Его взгляд просто прошёл сквозь меня, пустой и равнодушный, а затем медленно, с какой-то почти нежностью, он смахнул со лба выбившуюся рыжую прядь, развернулся – и растворился в работе, забыв о мимолётной тени на дороге.

Я вжала педаль газа в пол. Машина рванула вперёд, унося меня от этого жгучего позора. Какая глупость! Пялиться на него, как заворожённая. А он… он смотрел на меня сквозь лобовое стекло, как на пустое место. И почему-то вместо стыда во мне зарождалась досада – пока улица за окном не уносилась всё дальше, безжалостно стирая и его, и это место из виду.

«Кто он?» – лениво подумала я. Откуда взялся здесь, в этой дыре?Я бы точно запомнила такое лицо, если бы видела его в школе.

Уже на перекрёстке, упираясь взглядом в красный сигнал светофора и думая об этом, я заметила яркое пятно. Маленькая девочка в жёлтом плащике цвета нарцисса, такого яркого и нелепого в этой всепоглощающей серости, шла, держа за руку девушку в уже знакомом мне розовом пальто и с зонтом в руках. Это была Эбигейл с Лизой. Они двигались в сторону одноэтажного здания из рыжего кирпича с яркой, потускневшей от времени вывеской «Sunny Days Preschool». Это был тот самый детский сад, куда ходили все дети из ближайших таких же мелких городишек от мала до велика и были в одной разновозрастной группе – других вариантов просто не было.

Что-то ёкнуло внутри. Не раздумывая, я плавно подрулила к обочине и опустила стекло. Запах бензина, пыли и влажного асфальта смешался с воздухом салона.

– Эй! – крикнула я, и голос мой прозвучал неожиданно громко в притихшем утреннем воздухе, сорвавшись на лёгкую хрипотцу.

Эбигейл вздрогнула и резко обернулась, словно пойманная на чём-то. На её лице на мгновение мелькнула испуганная настороженность дикого зверька, но, узнав меня, она выдохнула, и черты смягчились лёгким, но настороженным удивлением. Лиза тут же прижалась к материнской ноге, уставившись на машину широкими, полными детского любопытства глазами.

– Садитесь, я подвезу.

Эбигейл заколебалась. Её взгляд скользнул по потрёпанной кожаной поверхности салона, задержался на моих пальцах, сжимающих руль, и, наконец, перешёл на моё лицо – вероятно, всё ещё бледное, с синяками под глазами.

– Мы не хотели бы тебя отвлекать от дел, – начала она вежливо, но Лиза, не выдержав, дёрнула её за руку.

– Мама, можно прокатиться на большой машине? – прошептала она заговорщицки, не сводя с «Импалы» восхищённого взгляда, словно перед ней был не старый Chevrolet, а сверкающая золотая карета.

Эбигейл вздохнула – долгим, усталым выдохом, полным материнской покорности судьбе. Она перевела взгляд на меня, и в её глазах читалась внутренняя борьба между желанием не обременять меня и практической необходимостью.

– До садика всего несколько кварталов, – сказала она, как бы извиняясь, – а потом мне нужно в соседний город, за продуктами, так что… нам не по пути.

Я почувствовала странный порыв – не дать ей уйти. Не остаться одной в этой внезапной тишине, которая пришла на смену шуму мешков и резкому, рвущемуся звуку отдираемых обоев.

– По пути, – парировала я, чуть более резко, чем планировала. – Я еду туда же. Мне тоже нужно за продуктами. – я откинулась на сиденье, потянувшись к ручке задней двери. – Садитесь.

– Спасибо. Лиза, давай, садись аккуратненько.

Пока она пристёгивала дочь на заднем сиденье, та не умолкала:

– Мама, а она правда большая! А коврик на полу тоже из кожи? А можно окошко открыть?

– Тихо, рыбка, – мягко остановила её Эбигейл, устраиваясь на пассажирском сиденье. – Не мешай тёте Лекси вести машину. И окошко нельзя, простудишься.

Я тронулась с места, стараясь вести машину плавно, как на экзамене.

– Ничего, пусть говорит, – сказала я, ловя в зеркале заднего вида восторженное личико Лизы. Её глаза сияли, как два больших озерца. – Она не мешает. Приятно послушать что-то, кроме скрипа половиц и ворчания двигателя.

Эбигейл тихо рассмеялась – короткий, сдержанный звук, но напряжение между нами, казалось, немного ослабло.

– Да, у неё энергии хватит на весь округ, – сказала она, и в её голосе прозвучала та особая, мягкая усталость, знакомая всем матерям. – После дня с ней я падаю без сил, а она всё ещё готова бегать по двору.

Мы проехали путь в комфортном, не тягостном молчании, которое то и дело прерывалось восторженными комментариями Лизы: «Смотри, мама, собачка! Рыжая!», «А у этого дома крыша синяя!». Её голосок, звонкий и чистый, наполнял салон машины странным ощущением жизни, которого так не хватало в моём опустевшем доме.

Вскоре мы подъехали к яркому, но облезлому забору детского сада. Эбигейл быстро вышла, помогла Лизе выбраться, и та, переполненная впечатлениями, крикнула на прощание: «Пока, тётя Лекси! Пока, большая машинка!»

Я наблюдала, как Эбигейл, держа дочь за руку, скрывается за воротами сада. В машине было тихо, но голос матери, резкий и нетерпеливый, отозвался в памяти так ясно, будто она сидела рядом. Я зажмурилась, и меня отбросило на восемнадцать лет назад.

«Не отставай!»

Этот же сад. Этот же рыжий кирпич, только тогда вывеска «Sunny Days» казалась огромной и пугающей. Я, маленькая, тощая, едва достающая матери до бедра, цеплялась за подол её платья.

– Не тяни меня! – она резко дернула ткань, и мои пальцы разжались. – И не хнычь. Все дети как дети, одна ты ведешь себя, как последняя плакса.

Её рука сильно сжимала мою ладонь, волоча за собой в это незнакомое мне место, а я, спотыкаясь, пыталась угнаться за её длинными, сердитыми шагами. Она была высокой и красивой, и в тот день от неё пахло не виски, а резкими духами, перебивающими запах дешевого табака.

– Сиди тут смирно, делай что говорят, и чтобы я не услышала ни одной жалобы! – она наклонилась ко мне, и её красивое лицо исказила гримаса раздражения. – Ты мне всю жизнь испортила, так что хоть сейчас дай немного свободы. Поняла?

Я не поняла. Я только чувствовала, как по щекам текут горячие слезы, и горло сжимается от обиды и страха. Она не присела, чтобы поправить мне воротник или утереть слезы. Не помахала на прощание. Она разжала пальцы, бросила мою руку, резко развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Её каблуки отстукивали по асфальту, словно отрывистый, равнодушный марш.

Я стояла и смотрела ей в спину, пока она не скрылась за углом. Вокруг смеялись другие дети, чьи матери нежно обнимали их на прощание. А я просто стояла, одна, с ощущением, что совершила какой-то ужасный поступок, хоть и не понимала какой.

Внезапно хлопнула дверь, и призрачный образ исчез, рассыпался, не выдержав напора живой, настоящей реальности. Я резко выпрямилась, по спине пробежали мурашки. Передо мной была не моя мать, а Эбигейл с румянцем на щеках от быстрой ходьбы. Она, запыхавшись, устроилась на пассажирском сиденье, и прошлое отступило.

– Спасибо, – выдохнула она, пристёгивая ремень. – Она сегодня в ударе.

Я снова тронулась, направляясь к выезду из города.

– Так ты… надолго здесь? – осторожно, глядя прямо перед собой на убегающую дорогу, спросила Эбигейл. – В Гарретте, я имею в виду.

– Настолько, насколько потребуется, чтобы разобрать весь этот… хлам, – я чуть не сорвалась на слово «ад», но вовремя остановилась, закусив губу. – И продать дом. Надеюсь, не больше месяца, – я сказала это больше с надеждой, чем с уверенностью.

Она молча кивнула, и в этом кивке было понимание, которое не требовало лишних слов. Она знала, какой это был дом.

– Если нужна будет помощь с уборкой… – она начала немного неуверенно. – Я живу недалеко. Помнишь, там раньше был магазин «Хендерсонс»?

– Помню.

Старый заброшенный магазин с выцветшими витринами. Странно и немного сюрреалистично было думать, что за этими же стенами теперь течёт обычная жизнь: растёт ребёнок, кипит чайник, пахнет едой.

– Джон всё перестроил внутри, – пояснила она, словно поймав мою мысль. – Получилось… уютно.

Но в её голосе послышались нотки чего-то ещё – усталости? Смирения?

– Первая школьная любовь не умирает, верно? – попыталась я пошутить и сменить тему, но голос прозвучал неестественно глухо.

Эбигейл лишь криво ухмыльнулась, её взгляд на мгновение стал отстранённым, будто она увидела что-то далёкое и не очень приятное.

– Ну… что-то вроде того, – она пожала плечами, смотря в боковое окно. Потом её взгляд вернулся ко мне, в нём заплясал знакомый огонёк любопытства. – А ты знаешь, что случилось с тем парнем, с которым ты встречалась в школе? С Шоном!

Наш недолгий непринужденный разговор стал внезапно острым осколком в горле. Из всех призраков этого города именно его имя заставляло меня внутренне сжаться в комок. Единственный человек, о котором я не хотела ни говорить, ни вспоминать. Никогда.