Лоуренс Блок – Искатель, 1996 №2 (страница 10)

Металлическая сетка высотой до подбородка. Ячейки слишком малы, чтобы всунуть носок. Верхние концы вертикальных проволок оголены, торчат как копья. Мэнсо разделся до пояса, затем вновь надел рубашку. А майку скатал в плотный цилиндр и положил поверх забора.

Присел на корточки, замер.

ГЛАВА 11

Вывеска над дверью гласила:

«КНИГИ СВОБОДЫ»

Витрина пестрела написанными от руки цитатами из Библии, Декларации независимости и конституции. Помимо нескольких десятков книг ее украшали фотографии Джорджа Вашингтона, Адольфа Гитлера и губернатора одного южных штатов, объявившего о своем желании стать президентом. Наклейка на бампер, каким-то образом оказавшаяся на стекле, рекомендовала читателю поддержать местную полицию.

Мердок долго, с видимым интересом изучал витрину, затем вошел в магазин. Когда он открывал дверь, звякнул колокольчик. Несколько секунд спустя из задней комнаты появился хозяин магазина. В байковой рубашке с отложным воротником и закатанными по локоть рукавами. На одной руке синела татуировка «моя мать — моя страна». Боже ты мой, подумал Мердок.

— Добрый день, — поздоровался он. — Проходил вот мимо, увидел вашу витрину, решил зайти, перекинуться несколькими словами.

— Всегда рад хорошей компании, — ответил мужчина.

Мердок пригляделся к нему. В возрасте, но парень крепкий. Отрастил, правда, живот, наверное, много пьет пива, но сила в нем осталась.

— Таких мест тут, поди, не найдешь. Все заполонили так называемые либералы. Нормальных людей уже днем с огнем не найдешь.

Мужчина улыбнулся, но взгляд остался настороженным.

— Каждый думает, как хочет. Свободная страна, и все такое.

Произношение показалось Мердоку знакомым. Хозяин магазина рос или в Огайо, или в Индиане.

— Свобода бывает разная. Дома меня учили, что одно дело — уличная преступность, а совсем другое — думать, о чем хочется.

— Вы, видать, тоже с юга.

— Теннесси. Округ Хэмблен.

— А я знаю, где это, — выговор стал совсем южным. — Ратледж? Нет, это другой округ. Морристаун?

— Административный центр нашего округа, вы попали в точку. Я и представить себе не мог, что так далеко на севере встречу человека, который слышал о Морристауне или об округе Хэмблен. Я-то родился недалеко от Расселлвилля. Каких-нибудь восемь миль, и ты в городе.

— А мои предки жили в сотне миль оттуда. Округ Клей. В Кентукки. К северо-западу. В Гузроке. Еще не встречал человека, которого угораздило там родиться.

— О Гузроке не слышал, но округ Клей знаю. Черт, да я бывал в этом округе. — Мердок помолчал. — Фамилия моя Купер. Но обычно меня зовут Бен.

— Джон Рей Дженкинс. Бен, раз ты знаешь округ Клей, тогда тебе известно, чем славятся наши края. Подожди.

Он прошел в заднюю комнату, вернулся с бутылкой, на две трети наполненной беловатой жидкостью. Они выпили все. Потом Дженкинс бросил пустую бутылку в корзину для мусора.

— Ну и лето, — вздохнул Мердок. — С каждым днем все жарче. И одному богу известно, как подействует солнце на этих, что с курчавыми волосами.

— Черт, да здесь об этом даже нельзя говорить. — Дженкинс рыгнул, сплюнул. — Ниггеры могут бить окна, стрелять, а белому человеку замечать этого не положено, а не то его обвинят в дискриминации его цветных братьев.

— Слышал, в прошлом году у вас было плохое лето.

— Плохое! Наверное, можно сказать и так.

Мердок долго изучал пол.

— Парни, которые из наших мест, они знают, что держаться надо вместе. Это страна белых людей. Округ Клей, округ Хэмб-лен, вы понимаете, о чем я говорю.

— Черт, конечно, понимаю.

— Так вот, может, вы знаете, с кем мне можно потолковать, кто не дружит с неграми и сам не приехавший из-за границы еврей. Понимаете, я живу в двух кварталах отсюда, а погром они могут начать в любой момент. А я не могу пойти в магазин и купить себе револьвер. И это называется свободной страной!

— Свободные люди имеют право носить оружие, — покивал Дженкинс. — В конституции так и записано. Право на ношение оружия.

— Эти слюнтяи из Вашингтона, да разве они хоть раз заглядывали в конституцию?

Дженкинс облизал верхнюю губу.

— Слушай, окажи мне услугу. Закрой дверь на засов и опусти жалюзи. Покупателей в этот час ждать не приходится. Знаешь, Бен, мы не в округе Клей и не в округе Хэмблен, однако и здесь есть люди, которые считают, что эта страна должна быть свободной. Пойдем-ка со мной.

Симпатичная негритянка в платье свободного покроя и кожаных сандалиях поставила на карточный столик три тарелки с едой. Мужчины с ней не разговаривали, и девушка молча вышла из комнаты.

Мужчина поменьше ростом, звали его Чарлз Мбора, тут же отправил в рот вилку окры[3], пожевал, проглотил.

— Еда для души, — воскликнул он. — У хонки души нет. Хонки ест мертвую пищу, у него мертвая белая кожа, а внутри — мертвая душа. Мертвые душа и сердце. Знаешь, почему он остается на ногах?

Говард Симмонз кивнул.

— Крадет нашу душу.

— Высасывает ее, как вампир. Наши кровь, сердце, душу. Сейчас они стараются нас убить, поверишь ли, брат, у них уже готовы газовые камеры. Хонки не знает, что с нашей смертью умрет и он. Он живет за наш счет, брат мой. Мы умрем, и он погибнет. Не будет крови, которую можно сосать, сердца, которое можно сосать, души. Хонки просто погибнет от голода.

Третий мужчина, черный как уголь и толстый как Будда, промолчал. В присутствии Симмонза он еще не произнес ни слова, а Симмонз провел вместе с ним и Мборой уже три часа, сначала в кафетерии на Атлантическом бульваре, потом на пятом этаже кишащего крысами дома в самом сердце негритянского гетто в Ньюарке. Еда для души, думал он. Как только они купили дом, он наказал Эстер: никаких бобов, никакой окры, никакой требухи и уж, ради Бога, никакой кормовой капусты. «Никакой еды для ниггеров, — твердо заявил он, словно и не замечая, как не понравилось ей последнее слово. — И я говорю это, потому что так оно и есть. Триста лет наши люди ели это дерьмо, ибо ничего другого им не доставалось. Все знали, что есть это могут только ниггеры. Знаешь, о чем я мечтаю? Чтобы наши дети выросли, не зная, что такое еда для ниггеров».

А нынче, думал он, она стала едой для души. Еда черных людей, а ты должен гордиться тем, что ты черный. Он понимал, что без гордости им не выжить, а чем еще можно гордиться, если на улицах убивают без счета, а в вонючий подъезд страшно зайти.

А вот ему и так было чем гордиться. Он гордился тем, что он — Говард Симмонз. Он гордился собой, и ему не было нужды подкармливать свою гордость рассуждениями о том, что он черный, ест кормовую капусту и обожает негритянскую музыку. Он слушал Рея Чарлза и Отиса Реддинга, потому что они ласкали слух, но он слушал и Владимира Горовица и будапештский струнный квартет по той же самой причине. И он же находил Махали Джонсона талантливым, но занудным, и не любил Мамашу Мэбли. Он гордился своим домом, лужайкой, женой, детьми, собой и деньгами, которые мог заработать руками и головой. Так что поводов для гордости ему хватало и без окры.

Однако съел он все. Еда ему не понравилась, будь его воля, он бы к ней не притронулся, но приходилось притворяться, что угостили роскошным лакомством.

А Мбора все говорил и говорил.

— И вот что еще. Два человека, один сосет кровь другого, и что это означает? Один — сущее зло, а второй — круглый дурак, а дурак заслуживает того, чтобы зло кормилось с него. Покорная жертва ничуть не лучше злодея. Эти евреи шли в газовые камеры, словно овцы на бойню. Есть ниггеры, которые поведут себя точно так же. Сейчас они позволяют сосать свою кровь, потом покорно пойдут на смерть. Овцы на бойню!

— Не все из нас — овцы.

— Одни разговоры. Разговоры и разговоры. — Мбора поднялся, заложил руки за спину, заходил по комнате, словно зверь в клетке. В очках в роговой оправе. С глазами навыкате. Одевался он, впрочем, как белый человек. Пиджак на трех пуговицах, белая рубашка, черный узкий галстук. Худой, угловатый, он кого-то напоминал Симмонзу, но тот никак не мог вспомнить, кого именно.

— Вот что я тебе скажу. Знаешь, почему я трачу на тебя время? — Его палец мелко подрагивал у носа Симмонза. — Потому что, поговорив с тобой две минуты, я понял, есть у тебя голова на плечах. А в голове не опилки, а мозги. Ходишь по этим улицам и видишь, до чего же невежественный у нас народ. Мы не успеваем родиться, как нам начинают вдалбливать, что ниггеры тупы. Тверди об этом ребенку с колыбели, и он действительно вырастет тупицей. Так оно и происходит. Голова есть, а как ей пользоваться, никто не знает. Поэтому, когда я встречаю брата, который умеет думать, я остаюсь с ним, говорю с ним, стараюсь, чтобы мои слова выдавили яд хонки из чистой и прекрасной черной души. Ты понимаешь меня, брат?

— Я тебя понимаю.

Мбора прошествовал к окну, помахал кому-то рукой.

— Люди внизу не думают. А начинать надо с теми, кто мыслит, мыслит правильно, мыслит как черный, а те, что внизу, они способны только следовать за тобой. Или как овцы на бойню, или на священную войну за права черных. Чтобы идти за лидером, ума не надо.

Кого же он мне напоминает, думал Симмонз. Память отказывалась ему помогать. А мысли эти мешали сконцентрироваться на разговоре.

— Мы тряхнем этот город, брат. Тряхнем так, что мало не покажется. Не город весь штат, и другие штаты…