Лотте Хаммер – Зверь внутри (страница 54)

Дальше они не продвинулись. К тому же допрос продолжался более двух часов, и всем троим его участникам хотелось поскорее закончить. Но такое решение мог принять только Конрад Симонсен. И, безуспешно попытавшись выяснить подробности взаимоотношений между свидетелем и ее младшей сестрой, а также проигнорировав пару раз укоряющий взгляд Графини, он наконец решил, что на сегодня достаточно. Он посмотрел на свои наручные часы, зафиксировал время окончания допроса на диктофоне и выключил его. Полицейские поднялись, Эмилия Мосберг Флойд осталась сидеть на месте.

— Вы выключили магнитофон?

Конрад Симонсен ответил утвердительно.

— Я хочу сообщить кое-что еще, но не под запись.

Они замерли в ожидании.

— Прежде всего хочу со всей твердостью заявить, что я никоим образом не отношусь к тем, кто считает законным убийство педофилов. Ни юридических, ни этических, ни каких-либо иных оснований оправдывать подобное я не нахожу и чувствую себя преданной Пером, хотя по-прежнему люблю его. Это очень странное ощущение. Я совершенно сбита с толку и не понимаю, почему так все получилось. И при этом я понимаю, что именно Пер организовал проникновение в наш дом в марте прошлого года и, возможно, именно он заразил Джереми идеей восхождения на Аконкагуа, вершину, к покорению которой он, как я теперь понимаю, вовсе не был готов.

Пытаясь справиться с чувствами, она сказала как бы сама себе:

— Горянка. — И тут же пояснила: — Горная болезнь.

Конрад Симонсен проникновенно добавил:

— Проникновение в дом…

— Да-да, я расскажу и об этом. Мы гостили в Канаде у брата Джереми, когда кто-то проник в наш дом. Окно в подвальном помещении оказалось разбитым, а шкаф, где хранились истории болезни пациентов, взломан. А поскольку ничего не пропало, мы не стали заявлять в полицию, хотя Джереми страшно переживал и даже собирался переместить архив на работу. Пер знал, что мы собираемся в Канаду…

— Как вы думаете, зачем ему понадобились эти сведения?

— Вы же сами прекрасно понимаете, зачем: чтобы завербовать новых сторонников.

На сей раз она поднялась с места первой.

Глава 55

Как и все медсестры в доме для престарелых, Хелле Смит Йоргенсен прекрасно разбиралась в таблетках. Она выложила перед собой в линию десять штук, семь из обычных пузырьков с пластиковой крышечкой, а три — из блистеров. Указав пальцем на последние, она пояснила:

— Ты такие возненавидишь: намаешься выдавливать, большой палец на правой руке будет постоянно болеть.

Девушка посмотрела на свой большой палец, будто прощаясь с ним, Хелле устало добавила:

— Ну это же не сразу произойдет. А теперь слушай. Перво-наперво снимаешь крышечки с упаковок, которые рассчитаны на четырнадцать дней. Потом откладываешь те, что назначены на утро, затем — те, что на обед и, соответственно, на вечер, а в конце — снотворное. Всего 22 таблетки в день для Сигне Петерсен, только вот видишь, если она пока еще здорова, таблетки эти наверняка доведут ее до болезни.

Сама она между тем чувствовала себя все хуже. Очертания палаты расплылись у нее перед глазами, а речь стала невнятной:

— …снотворное и психотропные средства… и так продолжалось годами. Опасно употреблять алкоголь наряду с таблетками, но иначе я день не протяну. Раньше такое бывало только по ночам, а теперь и днем я слышу голоса в коридоре, то есть, думаю, не полицейские ли это?

Она посмотрела на сестру, слушавшую ее с недоумевающим взглядом. Что же делать, никто ничего не понимает. Она терпеливо разъяснила:

— Пульс учащается, руки дрожат. Это гормон стресса адреналин, он действует на симпатическую нервную систему, когда тебя преследуют сутки напролет. То есть буквально сутки напролет, сутки напролет. Дядюшка по ночам, полиция днем, понимаешь? Рюмашка шнапса и лишняя таблетка стезолида — и дело с концом. Сутки напролет.

Что-то с ней не так, но что именно Хелле Смит Йоргенсен понять не могла. Она вышла из кабинета, на ватных ногах прошла по коридору и присела на ступеньку перед задним входом в дом престарелых. Там она сможет перевести дух. Прохладный ветерок приятно обвевал лицо, а прорвавшийся сквозь плотные серые облака лучик солнца осветил ее. Она пару раз глубоко вздохнула и почувствовала, будто мир съежился и осталось только одно — сидеть здесь на ступеньке. Все остальное ее не интересовало. Ее охватило непривычное ощущение, которое она когда-то утратила, а теперь вновь обрела. Она ребенок, она играет в мяч, и это важно. Карен, Марен, Мете, бум. Анни, Анне, Аннете, бум, Кюлле, Пюлле, Рюлле, бум, Бенте, бум. Считалка легкая, как и новая — Аллекто, Мегера, Тисифона[36], Немезида[37], бум, а вот с мячами управляться сложнее. Время от времени она теряет мяч, и ей приходится начинать с самого начала. Таковы правила. Она так и делает, твердо решив научиться играть так же хорошо, как и большие девочки. Но мячик отлетает далеко, ей приходится напрячься, чтобы найти его, а когда открывает глаза, она видит вокруг себя людей, которые хотят ей только хорошего.

Она говорит, что им не стоит огорчаться, ведь скоро все опять пойдет на лад. И они соглашаются с ней, ведь ее так легко понять. И плавать легко, если, конечно, умеешь. Без всякого пробкового круга она гордо рассекала рядом с мамой воды бассейна Эстербро. Ей нравилось бывать там с мамой, ну и, конечно, со многими другими посетителями, незнакомыми. Она решилась отплыть в сторону, но тут же испугалась, потому что увидела, что большой мальчик лет десяти вот-вот врежется в нее. Отгрести в сторону было трудно, но ей удалось. Потом на весь бассейн раздался голос: Посетители с желтыми повязками, покиньте воду! Речь шла о них: желтая эластичная повязка с ключиком от шкафчика в раздевалке болталась у них на лодыжке. Она скорчила недовольную гримаску, они с мамой поцеловались и засмеялись, а потом медленно поплыли к бортику.

Глава 56

Сотрудники убойного отдела Главного управления полиции Копенгагена пребывали в подавленном настроении.

По радио держал речь министр юстиции, который давно уже снискал славу балабола за свои пустые выступления. В этот понедельник он побил собственные рекорды никому не нужного красноречия. Тем более что журналист, бравший интервью, своими наводящими вопросами словно нарочно превращал его в монолог. Мальте Боруп, взяв лист бумаги и карандаш, погрузился в мир загадочных знаков и тайных смыслов. Но интервью наконец закончилось, и диктор объявил о начале следующей передачи. Арне Педерсен выключил радио, а Поуль Троульсен хмыкнул:

— Популист хренов!

Затрезвонил мобильный Конрада Симонсена, и тот отошел в самый дальний угол кабинета, звонил Хельмер Хаммер. Пока Конрад Симонсен говорил по телефону, Арне Педерсен тоже нашел нужным высказаться:

— Какое предложение ни возьми, все вокруг да около, но скрытая-то мысль, черт возьми, ясна. Строить народовластие в соответствии с требованиями народа. Вернуться к привычной иерархии в полиции, чтобы она снова могла служить исключительно интересам народа. Ну и сволочь! Единственное, что я могу сказать.

Поуль Троульсен подлил масла в огонь:

— Дети, которых заказывают, точно стиральный порошок. Мы все видели эти омерзительные кадры. Он ведь взывает к самым свинским инстинктам и при этом ни слова не говорит о том, что мы расследуем дело об убийстве пятерых человек!

Конрад Симонсен вернулся на свое место и пересказал разговор с шефом отдела в администрации премьер-министра:

— Министр юстиции говорил исключительно от своего имени. Я отправляю рапорты и начальнику Управления, и директору Департамента полиции, как обычно. Решение о создании спецгруппы принимали не мы, оно политическое и принято для того, чтобы объяснить общественности, что для раскрытия этого преступления требуются экстраординарные шаги. Такие убийства ведь не каждый день происходят!

Арне Педерсен с большой долей скепсиса спросил:

— Хельмер Хаммер и правда так сказал?

— Нет, я изложил сказанное им вкратце. Зато он сказал, что законодатели сейчас детально обсуждают вопрос о мерах наказания для педофилов, и, возможно, эти меры будут ужесточены. Министр юстиции и его единомышленники отслеживают развитие ситуации, и эта идея уже нашла благодатную почву в других партиях. Многие, правда, выступают против скоропалительных решений. Пока. Но как бы то ни было, нам следует продолжить работу, а еще нам не следует лезть в политику. Последнее в основном касается меня. Мне было запрещено публично распространяться на эту тему. Считайте, что я получил второе предупреждение.

Графиня покачала головой:

— Нет никакого желания работать на этого пустомелю.

Вообще-то она никогда не употребляла таких выражений в адрес других людей.

Конрад Симонсен, олицетворение мощи и могущества, спокойно сказал:

— От тебя этого и не требуется. Ты работаешь на меня, а еще на демократию. Коли тебе не по нраву состав правительства, — флаг тебе в руки: вступай в какую-нибудь партию.

Он, конечно, хотел высказаться более благообразно, найти слова, которые бы сплотили их всех, но не нашел. Да и чего от него ждать — он ведь не политик и не священник. Сделав неуклюжий жест рукой, он сказал:

— И не забывайте, что сегодня у нас выдался весьма плодотворный день. Мы получили многообещающий материал для дальнейшего расследования. Это в первую голову касается завтрашнего допроса Стига Оге Торсена. Я еще не знаю, кто им займется, по-видимому, мы с Графиней, но мне хотелось бы, чтобы все были в полной боевой готовности. Мы пока с Арне закончим работу с телевизионщиками — мы слишком много времени потратили на них в прошлый раз. Сам я, кстати, завтра припозднюсь, у меня с утра запланирована неформальная встреча. Возможно, мне удастся организовать альтернативный и более надежный телеканал для передачи наших сообщений. Нам он наверняка понадобится, если учесть, насколько медлительны официальные каналы, деятельность которых граничит с саботажем. Ну и последнее… Поскольку многое говорит за то, что ситуация с денежными ресурсами не будет продолжаться вечно, я бы хотел пригласить всех на прекрасный и обильный обед за казенный счет, пока я еще могу такой организовать. Мне доставит огромное удовольствие отослать копию счета железной леди из «Дагбладет». Кто-нибудь желает вечером со мной отобедать?