Лотте Хаммер – Зверь внутри (страница 26)
— Устала черт знает как. Всю ночь вкалывала, мне бы сейчас в койку часов на десять. Когда вы закончите? Хочу побыстрее все отснять.
— Минут десять, не больше. А где ж тебя ночью припахали?
— В Институте судебно-медицинской экспертизы в Копенгагене. Было тяжело. Страшно даже! Зато ужасно интересно. Со мной в команде пластические хирурги, скульпторы, судмедэксперты и специалисты по компьютерной графике. Некоторые приехали из-за границы. Нами руководит милый старикан-самодержец, вот он-то как раз и считает, что спать ночью и отдыхать вообще — страшная глупость. Я вернулась из Копенгагена в десять утра, и меня почти сразу же вызвали сюда.
— Речь об этих педофилах из Багсвэрда?
— Именно. Правда, я не знаю, педофилы они или нет. Я ведь только трупы видела, как тут определить…
Ее позвал полицейский эксперт. У подножия дерева стояла полупустая бутылка пива, на которую он ей показывал. Она вопросительно поглядела на спасателя и подошла к эксперту только тогда, когда спасатель кивком дал понять, что это безопасно. Девушка сняла крышку с объектива, готовясь заснять бутылку из-под крепкого пива «Элефант». Она присела на корточки перед ней и тут же почувствовала зловонный запах мочи. Стараясь не дышать, девушка быстро сфотографировала бутылку, рывком поднялась и глубоко вдохнула свежий ветер. Почти в то же мгновение кто-то крикнул, что проход к киоску открыт.
Эксперт, указавший ей на бутылку, провел ее к убитому. Он лежал на животе, лицо повернуто в сторону. Мощная буковая ветвь прошила его насквозь в районе поясницы, пригвоздив к полу. Выглядело это так, словно древний скандинавский бог поразил его огромной стрелой. Девушка склонилась к лицу погибшего и ахнула от изумления. Спасатель, неверно истолковав ее реакцию, обнял ее за плечи и попытался отвести в сторону, но она нетерпеливо высвободилась и вновь принялась разглядывать лицо мертвеца. Сомнений не оставалось.
Сегодня ночью она его уже фотографировала.
Глава 29
«Обращение» занимало половину газетной полосы. Оно была напечатано в цвете, что стоило немалых денег.
Сверху помещалась фотография восьмилетнего мальчика. Качество изображения, прическа — длинные светлые волосы закрывали уши — свидетельствовали о том, что фото было сделано в семидесятые или восьмидесятые годы. В остальном же ничего особенного в снимке не наблюдалось. Мальчик со смущенной улыбкой смотрел в объектив, и читателю представлялось, что тому хочется поскорее закончить нудную съемку и бежать на футбольное поле. Внизу был напечатан еще один портрет — на сей раз респектабельного мужчины лет тридцати пяти, с твердым решительным взглядом и серьезным выражением лица, которое не выражало ни радости, ни гнева. Читателям, по-видимому, предлагалось сравнить мальчика и мужчину. Неопытному глазу вряд ли удалось бы уловить в них существенное сходство.
Текст, размещенный между двумя фотографиями, был набран старыми машинописными буквами, словно для того чтобы подчеркнуть жесткий и прямой смысл Обращения. Четыре коротких абзаца. Автор рассказывал читателям, что он — будучи тем самым светловолосым мальчишкой с первой фотографии — много лет подвергался сексуальному насилию. Что те, кому полагалось заботиться о нем, предали его, что с тех пор он стыдится себя. До сегодняшнего дня он ни с кем не делился своей бедой. Последний абзац состоял из вопросов.
Старший класс гимназии на Роскиллевай прочитал Обращение. Одна из учениц раздала копии своим одноклассникам, поскольку собиралась посвятить свое выступление поднятой в нем теме насилия над детьми. Она стояла возле кафедры и ждала, пока учитель усядется на стул в углу и стихнут разговоры. Девочка числилась среди его любимчиков, и ей стоило всего пару раз мило улыбнуться учителю, чтобы он выделил ей первые десять минут своего урока для доклада. Девочке повезло: она была не просто умницей, а и прехорошенькой. Учитель украдкой посматривал на нее взглядом, который выдавал нечто большее, нежели только педагогический интерес.
Когда все одноклассники прочитали Обращение, девушка принялась рассказывать о своем детстве — ровным, безмятежным голосом, в котором не слышалось ни ненависти, ни страха. Ее история захватила присутствующих: никогда класс не вел себя на уроках так тихо. Каждое слово падало в души учеников и давало росток; каждое новое предложение еще больше их объединяло. Рассказ, способный выжать слезу даже из камня, зажигал сердца, и вскоре стало ясно, что у класса появилось свое дело. Ее дело. Их дело. Их общее дело. Каждый из одноклассников ощутил это — впервые в жизни.
Но никто из них не ведал, что девушка тщательно подготовилась к выступлению. Она-то знала, что Обращение в какой-то момент будет опубликовано, и к тому времени ей надо быть в полной готовности. Сколько раз, стоя перед зеркалом, она отрабатывала все свои приемчики: тон, построение фраз, комок в горле, внезапное появление краски на лице и даже то, как в какой-то момент прядь волос случайно падает ей на глаза. Эмоций она не испытывала — только жгучее желание достоверно сыграть свою роль. Роль поджигателя. И она справилась блестяще — хоть и знала, что сейчас ей предстоит лишь генеральная репетиция, а выход на большую сцену состоится позднее.
Через десять минут она закончила выступление просьбой к одноклассникам помочь ей распространить рассказ о том, что ей довелось пережить, — чтобы он стал предостережением, окликом, оплеухой сонным обывателям… В глазах у нее впервые сверкнули слезы. Она хочет поступить так же, как этот мужчина, написавший Обращение в газету — вот только денег у нее не хватает… Одноклассники живо разослали по знакомым ее страшную историю. Две подружки, у которых имелись планы пойти по магазинам, решили, что покупку джинсов можно отложить. На кафедру легло несколько бумажек — карманные деньги. Их примеру последовали другие. Поджигательница славно сработала: из искры возгорелось пламя, пожар гудел. Новые и новые ученики датских гимназий оказались готовы к исповеди о своем недетском детстве…
Глава 30
Конрад Симонсен рассматривал гостиную Хельмера Хаммера. После ремонта она похорошела, особенно привлекали внимание высокие настенные панели красного дерева и прекрасно выполненная лепнина на потолке. Полы отциклеваны и оттерты добела мягкой глиной. Конрад подошел к окну, но ему совсем не понравилось то, что он увидел: по набережной совершал утреннюю пробежку мужчина примерно его возраста и комплекции. При виде этого зрелища совесть Симонсена необыкновенно оживилась и принялась его изводить. Он резко отвернулся от окна и принялся рассматривать картины, развешанные на противоположной стене гостиной, среди которых увидел четыре литографии Ханса Шерфига[17]. На них в типичной для художника примитивистской манере были изображены слоны. Замечательные литографии, к тому же весьма подходящие к обстановке.
— А вы знаете, что он был коммунист?
От неожиданности он подпрыгнул. Обернувшись, увидел девушку-подростка лет шестнадцати с темными спутанными волосами, в потертых джинсах, с колечком в носу и ногтями, покрашенными ярко-красным лаком. Один рукав вязаной кофты протерся, на ногах красовались два разных, донельзя истоптанных кеда. На одном из них шнурки вообще отсутствовали, на другом — не были завязаны. Зато во взгляде ясных светлых глаз читались ум и одаренность.
— У отца есть все его книги, даже ежегодные сборники статей из «Ланд ог Фольк»[18]. Он их собирал, когда сам был красным.
Конрад Симонсен никак не мог сообразить, что ему следует сказать, и довольствовался преувеличенно любезной улыбкой:
— Отец оставил тебя одну?
— Ему позвонили, наверное, что-то важное… так всю дорогу — всегда что-то важное, меня это жутко раздражает. Это вы разыскиваете тех, кто казнил пятерых мужчин в Багсвэрде?
— Да, я и еще многие другие.
— Надеюсь, вы их не найдете.
В голосе ее не было агрессии, она просто высказала свою точку зрения. Нехотя Конрад Симонсен признался себе, что ему импонирует ее самоуверенность.
— И почему же?
— Потому что казненные — педофилы.
По меньшей мере десять раз за вчерашний день ему пришлось опровергать этот слух. Помимо всего прочего, был опубликован специальный пресс-релиз — случай на его памяти беспрецедентный. Личности убитых еще не установлены, об их сексуальных наклонностях можно только догадываться, хотя последние сообщения, к его удивлению, говорили о том, что слухи верны. Тем не менее ему вовсе не хотелось начинать сегодняшний день с того, чем закончился вчерашний, и он не стал ей перечить. Да и очевидно, что приводимые им факты ни в коей мере не разубедят девушку. С какой стати, если они не разубеждают других? Он решил зайти с другого конца.
— Когда я в последний раз заглядывал в Уголовный кодекс, ничего о том, что можно убивать педофилов, там не нашел.
Девчонка весьма дерзко взглянула на него и ответила терпеливо и чуть насмешливо, словно объясняя что-то не шибко смышленому младшему брату:
—