Лотте Хаммер – Зверь внутри (страница 11)

Конрад Симонсен прервал рассказ:

— А где она похоронена?

Графиня посмотрела на Арне Педерсена, но тот покачал головой, и она, с сожалением всплеснув руками, продолжила:

— На тот момент Перу Клаусену исполнилось пятьдесят три года, и после гибели дочери он опускается как в социальном, так и в личном плане. В 1996 году с должности главного статистика «Униона» он переходит на работу сторожем здесь, в школе «Лангебэк». Приняли Пера Клаусена на новую должность благодаря дружеской услуге его бывшего шефа в «Унионе», который был знаком с директором школы в Гладсаксе. С этого момента он становится проблемной личностью: пьет, дебоширит, не следит за личной гигиеной. Тем не менее со своей новой работой он, против ожидания, справляется неплохо, хотя иной раз берет больничный и периодически не появляется на службе по причине пьянства. В общем и целом относятся к нему хорошо, но сам он по большей части держится в стороне и никогда не рассказывает о своей личной жизни. В последние годы ему, по-видимому, в какой-то мере удалось решить проблему с алкоголем. А полтора года назад он поведал директору, что у него рак толстой кишки, и с тех пор шестнадцать раз отпрашивался с работы, чтобы пройти курс лечения в Центральной региональной больнице в Гентофте. Всякий раз он отлучался на день-два, только в клинике об оказании ему каких-либо медицинских услуг ничего не известно.

Конрад Симонсен поднялся и долго стоял, глядя на интерактивную доску, точно хотел высмотреть в презентации Графини какую-то дополнительную информацию. Никто из присутствующих не вымолвил ни слова, в помещении слышался только звук компьютерного вентилятора. Наконец шеф ожил:

— Единственное, что я точно знаю, это то, что он наврал нам с три короба! Где он сейчас?

— В пивной, — ответил Арне Педерсен.

— Кто-нибудь из наших там есть?

— Двое, и еще двое на улице. Да не волнуйся ты, Симон.

Конрад Симонсен поглубже вздохнул и сказал:

— Да, и еще одно: я уговорил Каспера Планка помочь нам в расследовании этого дела.

Он глянул на сотрудников. Все четверо кивнули, и никто не произнес ни слова.

Графиня предложила Конраду Симонсену и Поулю Троульсену отвезти их по домам. Она слушала последний выпуск новостей, шеф кемарил, а Поуль Троульсен бормотал что-то о пицце. Попутчики ему не мешали. Когда новости закончились, Графиня выключила радио и толкнула в бок сидевшего на переднем сиденье Конрада Симонсена.

— Ты зачем пост выставил? Не слишком ли ты о себе возомнил?

— Если ты имеешь в виду сержанта, который дежурит у школы, то он стоит там, чтобы кое-чему научиться.

— Чему? Тому, что ночи в октябре холодные?

— Вежливому обращению с гражданами.

Поуль Троульсен просунул голову в зазор между спинками кресел:

— Нет, вам все же придется выслушать меня. Если никто из нас пиццу не заказывал, и школа тоже, то кто это сделал? Кто-то же ее заказал. И оплатил заказ, а он худо-бедно более чем на две тыщи крон тянет. Признайтесь, это выглядит странновато.

Графиня попыталась отвязаться от него, просто поддакнув: ей больше хотелось поговорить о толстяке-часовом.

— Послушай-ка, пицца была заказана к празднику, но ведь мы ничего не заказывали к празднику. С другой стороны, и персоналу школы ничего ни о каком празднике не известно. Секретарь школы уверена, что полиция или…

Конрад Симонсен внезапно проснулся и едва ли не в полный голос крикнул:

— Ты говоришь, праздник?! Когда был сделан заказ?

— Сперва я, конечно, подумал, что сегодня, но посыльный сказал, на фирме кончились ананасы, так что три пиццы не соответствовали заказанным. Выходит, заказ был сделан раньше, иначе они предупредили бы заказчика о том, что ананасы закончились.

— Проверь это, Поуль. Лично. Найди эту пиццерию и будь там к моменту открытия!

Поуль Троульсен весь вечер делал все, чтобы факт появления пиццы в школе обсудили серьезно, а тут вот как дело повернулось. Он смиренно ответил:

— О’кей, Симон. Будет сделано.

Графиня так ничего и не поняла:

— О чем речь, Симон?

— Думаю, о предусмотрительности преступников, но давайте дождемся завтрашнего утра.

Легче никому из них от этого не стало.

Глава 10

Хелле Смит Йоргенсен никогда не кричит. Криком делу не поможешь.

Зато она попискивает, как побитый щенок, маленький нежный лабрадор с черной шерсткой, она зарывается лицом в эту шерстку, потому что собака спит с ней, собака всегда спит с ней, это ее собака. Ей снится, будто она просыпается, пот течет по всему телу, так что ночная рубашка промокла насквозь, она отбрасывает перинку, зачем ей перинка в летний воскресный день, когда вся семья собралась на обед на садовом участке, стол накрыт на воздухе, погода прекрасная, национальный флаг поднят на флагштоке, все довольны, кроме нее, кроме нее и собаки. Им надо проснуться и скрыться оттуда, им надо встать с постели и найти таблетки, успокоительные таблетки: страх есть нормальная эмоциональная реакция человека, дядя Бернхард сидит во главе стола, детишки играют на лужайке, а она не играет: она взрослая, ей пятьдесят три года, она выучилась на медсестру, медицинская сестра Хелле Смит Йоргенсен — вот что написано на табличке на двери ее квартиры. Анксиометики: симптомы страха могут носить психический, физический и поведенческий характер. Она съеживается под периной и заливается смехом, потому что она взрослая, взрослая медсестра, дядя Бернхард — заместитель бургомистра, взрослый заместитель бургомистра, собака лежит рядом с ней, собака, в шерсти которой она может прятаться. Бензодиазепины: страх есть важный механизм выживания, включающийся, когда организму угрожает опасность. А ей ничто не грозит, у нее есть товарищи по группе: Стиг Оге Торсен и Эрик Мёрк защитят ее, Пер Клаусен убьет страх, а Ползунок казнит ночь. Дед предлагает им спеть, бабушка любит петь, особенно в солнечный летний день, все любят петь, она рассказывает бабушке, что он умер, и дядя Бернхард умер, и собака умерла, ее собака, которая спит рядом с ней; и все веселятся, а дядя Бернхард достает банджо. Лексотапил: приступы страха можно подавить с помощью медикаментов.

Они поют. Запевает дядя Бернхард, у него баритон, всем нравится дядя Берхнхард, дядя Бернхард поет так красиво, дядя Бернхард станет бургомистром, дядя Бернхард красив, всем известно, что дядя Бернхард красив. Три раза по три миллиграмма ежедневно, ей надо проснуться, пойти на кухню, стакан стоит на полке, ей надо принять три миллиграмма, трижды по три миллиграмма, сейчас! Быстро, как только проснется, еще до того, как зазвучит песня, ей надо встать до того, как начнется песня, все молчат, все глядят на нее, дядя Бернхард улыбается, у дяди Бернхарда красивая улыбка, дядя Бернхард так красив, когда улыбается, дядя Бернхард поет ее песню, иностранную песню, только она и дядя Бернхард понимают по-иностранному, дядя Бернхард поет ее иностранную песню, только она и дядя Бернхард понимают ее.

— Be my life’s companion and you’ll never grow old.

Она взрослая. Ей пятьдесят три года.

— I’ll love you so much that you never grow old.

Она медсестра. Она сильная.

— When there’s joy in living, you just never grow old.

Ей нечего бояться. У нее есть таблетки.

— You’ve got to stay young, cause you’ll never grow old[7].

Песня льнет к ней, песня обволакивает. Дочери ночи неистовствуют на солнечном свету, песня прогоняет страх, солнце пропадает, и флаг, стол, дом, дед — все исчезает, и песня больше не звучит, и медсестры больше нет. Вокруг темь, вокруг тишина, вокруг ужас, она прячет лицо, зарываясь в собачью шерсть, она слышит шаги: она такая маленькая, а шаги такие тяжелые: чтобы избавиться от приступов панического страха, надо пройти курс психиатрического или психотерапевтического лечения.

Терапия отпугивает страх, и он пропадает. Дядя Бернхард отпугивает собаку, и она исчезает.

Она чувствует запах его бриллиантина.

Она слышит, как он судорожно хватает ртом воздух, она чувствует, как его пальцы раскрывают ее лоно.

Хелле Смит Йоргенсен никогда не кричит. Криком делу не поможешь.

Глава 11

Пальцы практиканта прямо-таки летали над клавиатурой, и комнату наполнили звуки, похожие на те, что издает при движении просунутая между спиц велосипедного колеса полоска картона. Графиня оторвалась от чтения и стала исподтишка подглядывать за тем, как он работает. Это был совсем еще юный парень со светлыми вьющимися волосами, голубыми глазами и открытым лицом. Ростом он не шибко задался, был он хил и тщедушен, а одевался, по мнению Графини, мягко говоря «эклектично». Над верхней губой у него красовался пушок — весьма хилый предвестник будущих усов. А когда он улыбался, у Графини возникало сильное желание погладить его по голове и спасти от беспощадного мира, который вряд ли предоставит ему серьезные шансы на выживание. Во всяком случае, так ей казалось.

— А та, которая nice design[8], она тоже в полиции служит?

— Ее зовут Полина. Да, она тоже из полиции. Да ведь она тебе сама об этом говорила.

— Извини, должно быть, говорила. Только я больше глазел на нее, чем слушал.

— Ну, ты не один такой.

— А другая? Та… ну, еще одна?

— Она психолог. Нам надо с ней переговорить.

— А что она натворила?

— Да ничего. Как там дела с моим ноутбуком?

— Скоро закончу. Я послал эсэмэску тому, бородатому. Приятный такой… секунду… Ага, вот и он.