Лоррен Фуше – Между небом и тобой (страница 48)
– Хочешь за руль? – спрашивает Систоль.
– Я не сумею.
– Помнится, ты получал права на вождение лодки, разве не так? Почтовик в этот час уже не ходит. И только не говори, что сдрейфил!
Так. Все как в прежние времена, когда я – лишь бы доказать ему, что не трус, – прыгал в воду с самого высокого трамплина или, держась за шкот, откидывался с борта назад, чтобы не дать яхте перевернуться при сильных порывах ветра. Скорость в порту ограничена до трех узлов[140]. Выйдя на фарватер, увеличиваю скорость, на Курро еще прибавляю и дальше уже жму на всю железку Дно у меня под ногами вибрирует. Поднимаюсь на волну, еще ускоряю ход. «Морская Лу» встает на дыбы, но я продолжаю ту же игру.
– Здорово, а? – подначивает отец.
Киваю и пытаюсь вспомнить, как ориентируются по кардинальным знакам[141]. Стороны света… Север – две стрелки вверх, Юг – две стрелки вниз, проще некуда. Точно-точно, и у Востока были стрелки вверх и вниз, а у Запада к центру… Систоль мне не поможет, нечего надеяться, я его знаю, скорее позволит мне во что-нибудь врезаться, а потом осыплет проклятиями.
– Ты говорил правду, – ору я, чтобы перекричать мотор. – Мама сама захотела в пансионат.
Он сидит сзади, я не вижу его реакции. Веду в темноте его лодку к его острову. Руки аж одеревенели, так вцепился в руль. Поворачиваюсь к нему только вблизи от Труа. Вспоминаю: «У входа в порт влезаешь в зеленую фуфайку и красные чулки». «Зеленая фуфайка» – это навигационный знак с зеленым конусом по правому борту, «красные чулки» – навигационный знак с красным цилиндром по левому[142].
– Давай ты причалишь, пап?
– Сам выкручивайся.
– Да я же десять лет не входил в порт, тебе не кажется, что было бы разумнее…
– Боишься, сынок?
Ага, все как раньше! Скрежеща зубами, сбрасываю газ. Иду по инерции к причалу под острым углом (так вроде безопаснее), чуть подправляю курс, даю задний ход, корма разворачивается влево, идем совсем уже медленно, кладу руль в сторону от причала, даю самый малый, прижимаемся бортом, останавливаю моторку.
– Ну вот…
Систоль прыгает на берег с удивительной для его шестидесяти лет ловкостью и привязывает лодку.
– Ты ничего не забыл, – говорит он.
– Как у тебя с Альбеной?
– Она милая, улыбчивая, всегда готова прийти на помощь, просто не узнаю твою супругу. Лу и Тьерри лучше меня разбираются в людях.
– А при чем тут твой приятель Тьерри Серфати, ты ведь его имеешь в виду? Он же только мельком видел Альбену, совсем ее не знает.
Отец тоже малость свихнулся, не иначе!
– Зато он тонкий знаток человеческих душ, Си-риан. Лу считала Альбену благородной и великодушной. Уверен, что Тьерри с ней согласился бы.
– У вас с мамой всегда было столько друзей, а я своих растерял… И у жены, и у дочки их нет. Почему?
– Раньше у тебя они были. А Шарлотта открывает сейчас, что такое дружба, общаясь с Помм, и это ускорит ее выздоровление.
Спокойно идем домой. Минуем бистро «Ти Бедеф». Если бы мне так не хотелось скорее обнять Шарлотту, пригласил бы отца выпить по стаканчику Первый раз в жизни.
Обе дочки на кухне с Сарой и Федерико. Играют в
– А где Альбена?
– Пошла на спевку.
Я сплю? Мне снится сон? Мои дочери подружились. Отец говорит, что моя жена «милая», сама она распевает с островитянками, с которыми и знакома-то в лучшем случае несколько дней, хотя до того она даже на нашей улице в Везине, где мы живем уже десять лет, ни с одним человеком не сблизилась.
– Можно мы закончим партию? – спрашивает Сара. – Не возражаешь?
Рад видеть их такими сплоченными, вот только себя чувствую здесь совершенно лишним. Я мчался как бешеный из конторы на Монпарнасский вокзал, всю дорогу мечтал в поезде, как с ними снова увижусь, ворвался сюда взмыленный как лошадь, и на тебе! Явился некстати. Помм, она из них тоньше всех чувствует, и у нее ого-го какая интуиция, смотрит на меня виновато. Бледную как смерть, даже серую какую-то Шарлотту призывает к порядку моя сестрица:
– Сейчас мы их сделаем, соберись, племяшка, не то крику будет!
– Понимаешь, пап, мы выигрываем. Тетя Сара говорит, что нам везет, прям такая пруха пошла!
Если она станет употреблять такие выражения при матери, точно крику будет…
Ужинать будем, видимо, когда вернется Альбена, а это минут через сорок – сорок пять. Иду на дикий берег. Прохожу мимо стеклодувной мастерской. Именно здесь одиннадцать лет назад Дамиан изготовил мой первый подарок Маэль – ожерелье из прозрачных бусин цвета ее глаз. Он же сделал браслет, который я подарил Альбене в день ее первого приезда на Груа. У Дамиана огромная семья, не счесть детей, и он всегда улыбается. Я маюсь с двумя дочками, и морда у меня всегда унылая. Найдите отличия. Рядом останавливается машина.
– Сириан, ты?
Оглядываюсь. Прямой взгляд, из-под чалмы выбиваются рыжие волосы, она совсем крошка, о таких говорят «от горшка два вершка», но щедростью способна превзойти скатерть-самобранку площадью в три гектара. Это твоя подруга Мартина, та, что печет
– Подвезти? Тебе куда?
Это Лу мне ее прислала, не иначе.
– В Локмарию.
– Садись.
По обочинам извилистой дороги бегают кролики. Локельтас, Мартина сворачивает, проезжает Кермарек, и вот уже впереди Локмария.
– Мы изрядно поволновались из-за Жо, но сейчас ему лучше, – говорит Мартина.
Застываю, но тут же пытаюсь оправдаться:
– Я ведь работаю в Париже и просто никак не мог о нем позаботиться…
– Конечно, нет, я и сказала, что ему лучше, чтобы тебя успокоить. Мы все тут старались ему плечо подставить. Ох, до чего же не хватает Лу!.. Знаешь, в прошлом году я написала на банках с вареньем: «груша, банан, поцелуи», а она мне подарила свои – с «подгоревшими яблоками, корицей, кальвадосом, дружбой».
– Ты выбросила все в помойку, а ей сказала, что вкус был просто волшебный?
– Конечно.
Вот я и в Локмарии. На первом этаже свет, из трубы тянется дымок. Сколько же у меня чудесных воспоминаний связано с этим домом… Как сейчас вижу бабушку Маэль, прабабушку Помм, в кружевном чепчике с крылышками. А по воскресеньям она надевала высокий праздничный чепец… Бабушка рассказывала нам о своем детстве, о том, как мальчишки ставили друг другу подножки, возвращаясь с родника, чтобы другой уронил кувшин, о пирогах, которые пекли все вместе в печи булочника, о больших деревенских семьях, строивших себе домишки из бурелома… У нее была осанка королевы… А потом вспоминаю, как бросал камешки в окно Маэль, чтобы она вышла ко мне ночью, а потом – ее родителей, погибших под лавиной, когда Помм было несколько месяцев. Они тогда победили в каком-то конкурсе и впервые в жизни отправились в горы. Отец Маэль пережил в море столько штормов, а погиб на пути к горной вершине. Я тогда уже был с Альбеной, но еще не знал, что она ждет Шарлотту. Я так надеялся, что теперь некому и нечему будет удерживать Маэль на Груа, что она ко мне приедет, но нет. Я недооценил роли призраков: будь родители живы, может, она бы их и оставила, но покинуть мертвых и уехать далеко от них не смогла.
Стучу в дверь.
С какой радости его сюда занесло? Или наоборот? Спрашиваю с тревогой:
– Помм здорова?
– В полном порядке. Можно войти?
В гостиной я сохранила родительскую мебель, а спальни обставила по-новому, и ванные при гостевых комнатах тоже. Показываю Сириану на отцовское кресло:
– Садись, теперь он тебе не даст пинка.
Когда-то, когда я первый раз не ночевала дома, отец гнался за ним до пляжа, чтобы как следует взгреть, но Сириан бегал быстрее. Потом они помирились и были в хороших отношениях, зато с Жо Сириан вел открытую борьбу.
– Дочки играют в карты, Альбена пошла на спевку хора.
– И ты почувствовал себя всеми покинутым. А сюда зачем приехал?
– Хочу с тобой помириться.
– А разве мы в ссоре?
Он смотрит на фотографии в рамках: мои родители, бабушка в парадном чепце, Помм разного возраста…
– Когда я приезжаю на Труа, ты не ночуешь дома и даже не заходишь, ты не берешь у меня денег на содержание моей дочери… Ты меня избегаешь.
– Если бы ты за мной приехал, я бы вернулась домой… Помм не
– При таком раскладе я играю роль злодея, подонка, который бросил свое дитя.
– Ты никого не бросал, я сама с тобой не поехала. Помм чудесный ребенок, ты бы это знал, если бы видел ее больше четырех раз в год.
– Она так похожа на тебя. Я потерял тебя и знал с самого начала, что мне и ее суждено потерять.