Лоррен Фуше – Между небом и тобой (страница 25)
Сестра бледнеет.
– Да, не вовремя, тем не менее скажи… – отвечает она звонящему, и голос у нее хриплый.
Я делаю вид, что не прислушиваюсь, но стараюсь не упустить ни словечка.
– …откуда у тебя мой номер?
– …
– Сейчас? Выше крыши,
– …
– Ладно, тогда ровно один стаканчик в
– …
– Да, это рядом. В девятнадцать часов. Ты легко меня узнаешь: я в инвалидной коляске.
Сара нажимает на клавишу, делает знак официанту:
– Коньяк, пожалуйста.
Официант таращит глаза. Еще бы: для девяти утра подобный заказ мало сказать редкость. Можно подумать, Сара вернулась с войны, вынырнула из кошмарного сна.
– Это он звонил, – говорит моя сестра.
18 декабря
Жо вернулся из Парижа, он там скучал без нашего острова. Я помогала священнику делать в левом нефе городской церкви рождественский вертеп, мы расставили фигурки святых, положили мох, камушки, еще у нас там вода льется… Хозяева лавок соревнуются, кто лучше украсит к празднику свою витрину. Мы с мамой обсудили и решили, что не стоит навязывать Жо елку и гирлянды там всякие, слишком еще мало времени прошло… От папы никаких вестей, ясно, что он не приедет. Обычно 25-го к нам приезжает тетя Сара, но в этом году она приедет в начале января, потому что Жо собирается отмечать Рождество с друзьями в Лорьяне. Ему у них будет не так грустно, как дома.
Тетя Сара всегда заботится о моем праздничном наряде. В этот раз она прислала красивое черное платье из магазина Н&М и туфельки с блестками. Я сама забирала посылку на морском вокзале. У нас все посылки приходят в порт, и когда туристы или те, кто недавно приехал на остров, что-то себе заказывают через интернет, то потом ходят и ходят к своим почтовым ящикам совершенно зря, пока какая-нибудь добрая душа не объяснит, куда надо идти. Я не сказала тете Саре, что мы с мамой поедем на Рождество в Локмарию и будем там сидеть без отопления, – зачем? Я наряжусь в подаренное платье, мама меня сфотографирует, мы отправим ей снимок, а потом сразу же надену теплую кофту, рейтузы и сапожки на меху.
Лу, как мне тебя не хватает! Но это ты научила меня любить Рождество, и в этом году я буду любить его за нас двоих. Я все лучше и лучше играю на саксофоне, и это так приятно, от этого такое хорошее настроение. Прямо отрываюсь от земли и парю в воздухе, когда инструмент просыпается. Ноты, которые играют левой рукой, – до, си, ля, соль – беру теперь запросто и выучила уже ноты, которые играют правой, – фа, ми, ре и нижнее до. Ив сыграл мне
Раньше ты помогала мне выбрать подарки к Рождеству, сейчас приходится самой. Папа прислал чек, лучше бы, конечно, какой-нибудь сюрприз, но раз так – я все истратила: купила Жо садовые башмаки-сабо, маме – сумку из парусины и альбом с картинками, на которых наш остров, Шарлотте – такую же теплую кофту, как у меня. Папе я сделала подарок сама. Нарисовала на дощечке два циферблата, приделала к ним бумажные стрелки и приложила календарь приливов и отливов. Теперь папа сможет, сверяясь каждый день со временем прилива и отлива, эти стрелки перемещать.
Прихожу из школы, смотрю – а мама с Жо сидят на корточках около кухонного крана, и рядом с Жо его ящик с инструментами. Сразу же приземляюсь рядом с ними.
– Где-то протекает. Сейчас мама повернет вентиль, а ты возьми тряпку, чтобы пальцами туда не лезть, палец может соскользнуть, и как только увидишь, что откуда-нибудь полилась вода, прижми как следует тряпку к этому месту. Поняла?
Мама поворачивает вентиль, из какой-то невидимой дырки в трубе брызжет вода, а я кладу туда, откуда она брызжет, тряпку и прижимаю ее изо всех сил. Потом мы спускаем всю воду из трубы, Жо чинит трубу, мама снова поворачивает вентиль – и все, и ниоткуда никаких брызг.
– Сделаю пожертвование в фонд помощи женам отсутствующих мужей. – Мама, говоря это, смеется, а я как закричу:
– Никакой папа не отсутствующий!
Мама с Жо как-то растерянно переглядываются, а я, чтобы разрядить атмосферу, без всякой передышки ору дальше:
– Ой, Жо, какой ты классный водопроводчик!
– Кардиология все равно что сантехника: у нас, как у водопроводчиков, то и дело где-то растет давление, где-то что-то прорывается, тут и там клапаны и затворки… Но кардиологу в больнице платят куда меньше, чем опытному слесарю, – говорит Жо со вздохом.
Где елка, Жо? Где шары, где мерцающие гирлянды лампочек, где имбирные пряники, где адвент-календарь с двадцатью четырьмя дверками и двадцатью четырьмя шоколадками за ними? Из тебя испарился дух Рождества? Достаточно было мне помереть, и все пошло прахом?
Я вижу, как все живые внизу заказывают индеек, ищут моллюсков получше, покупают каштаны, наглаживают праздничные скатерти, кладут на холод шампанское… Все, кроме Сары. Ну это понятно.
24 декабря
Ты унесла с собой Рождество, Лу. В этом году у нас нет елки. Помм и Маэль уехали в Локмарию, сядут там у камина и будут жарить в нем маршмеллоу Мне не хотелось портить им праздник, и я сказал, что приглашен на Рождество к лорьянским друзьям, но на самом деле вечером сойду в порту с почтовика, ночь проведу в гостинице и утром вернусь на остров. Маэль не обманешь, она не один раз повторила, что накроет стол на троих, а Помм потихоньку сунула мне в чемодан подарок.
Просматриваю почту. Есть письмо со ссылками на информацию в Сети о детях: Сириан присутствовал на встрече членов
Вот что означало «Прин» рядом с именем нашей дочери в твоих ежедневниках. Значит, она там каждый год 24 декабря! Ссылка из письма привела меня на сайт группы волонтеров, которые устраивают рождественские праздники в больнице. Кликнул – и увидел на снимке нашу Сару в инвалидной коляске и с красным пластмассовым носом.
Наша принцесса Сара празднует Рождество в Везине на авеню Принцессы[92]. Не с друзьями, а в здании, построенном во времена Второй империи, в котором поначалу было отделение для выздоравливающих рабочих из всего департамента. Сару положили туда на реабилитацию после обострения болезни как раз под Рождество, и там у нас был праздник: Сара лежала в постели, мы с тобой сидели рядом. Сириан живет в двух шагах, но он не пришел, остался с Альбеной, его жена не выносит больниц, у нее фобия. Ты для нас приготовила и принесла в своей переметной суме вместе с шампанским разные разности – как обычно, несъедобные и, как обычно, пропитанные любовью и нежностью. Волонтеры, распределившись по палатам, пытались веселить лежачих. Сара тогда поклялась вернуться туда, когда встанет на ноги, и отблагодарить всех. Больше мы с ней об этом никогда не говорили, но слово она сдержала.
Иду на сайт больницы в надежде найти там хоть кого-нибудь из знакомых. Бинго! Мир медицины уж точно тесен. Шлю письмо Тома Дефиву, сейчас он хирург-ортопед, занимается осложненными формами болезней позвоночника, а когда-то, когда были интернами, мы вместе ездили на вызовы в карете «скорой помощи». Вспоминаю, как мы с пеной у рта что-то друг другу доказывали в коридорах больницы Неккер[93], как летом готовили барбекю на вертолетной площадке и использовали вместо шампуров дренажные силиконовые трубки, как принимали новорожденных, вспоминаю людей, растерзанных в куски поездом метро и расплющенных грузовиком, висельников, тех, кого спасли, и тех, кого не удалось, реанимированных и умерших, ребят из бригады, распевающих во все горло «Хочу увидеть Сиракузы», и Тома, ясное дело, аккомпанирующего им на раздолбанном пианино… На ответ ему понадобилось куда меньше времени, чем понадобилось бы, чтобы поставить капельницу.
«Привет, старик, ты все на своем острове?»
«Хочу тебя кое о чем попросить…»
День сегодня не операционный, но он обещает узнать. У него трое детей – двое учатся на медицинском, одна в Высшей ветеринарной школе. Почему Сара и Сириан не захотели стать, по моему примеру, врачами? Выберет ли Помм, когда подрастет, медицину, или она только сейчас мечтает «работать, как Жо»?
Через час Тома сообщает, что у Сары сегодня в Везине выступление – рассказ о кино. Покупаю билет на ближайший почтовик, а вот поезда Лорьян – Париж переполнены. Зову на помощь Семерку: некоторые из друзей оставляют запасную машину на той стороне – вдруг кому срочно понадобится. Один из наших разрешает взять его древнюю BMW Кидаюсь в порт, добираюсь за пятьдесят минут до Лорьяна, вот я уже рядом с колымагой, сажусь, вцепляюсь в старомодный – деревянный, лакированный! – руль и беру курс на Везине.
В больницах я как дома. Летчику привычен аэропорт, пекарю – пекарня, адвокату – здание суда, а моя мадленка Пруста[94] – запах больницы.
В отделении реабилитации праздничная атмосфера. Двери в палаты распахнуты, телевизоры передают развеселые программы, на медсестрах красные шапочки, на площадке елка.
Все встречные мне улыбаются, здесь царит дух Рождества – пауза, отступление от правил, озаренное мерцающими огоньками гирлянд. Перед ужином волонтеры свозили пациентов в больничную часовню к вечерней мессе. На все отделение благоухает индейка, фаршированная каштанами. По спинкам коек карабкаются миниатюрные Санта-Клаусы, к белым халатам медперсонала прицеплены брошки в виде снеговичков, ходунки украшены разноцветной жатой бумагой. Детей в палатах нет, только взрослые, и у всех явно не первая госпитализация. Разведка в лице Дефива донесла, что Сара выбрала именно эту клинику, именно это отделение, она решила прийти к самым слабым, самым измученным болезнью, к тем, для кого праздник не в праздник. У некоторых никого и нет, кроме таких вот рождественских добровольцев, которые и чешут с ними языки, пока не получат поднос, где от индейки мало чего осталось – если осталось.