Лоррен Фуше – Между небом и тобой (страница 27)
– Но мы ведь тоже были молодыми и красивыми! – возражает человек в красно-черной рубашке.
Мой сосед, тот, что беспокоился, не упаду ли я, смеется. У него, как у меня, накинут на плечи свитер, такое редко увидишь, я не мог не заметить, да к тому же этот кашемировый свитер светло-зеленый – в тон глазам.
– Пора включать музыку!
Наша дочка уезжает в своей коляске со сцены, на смену ей выходит женщина с седыми, затянутыми в узел волосами. Она садится за пианино и играет песню Тино Росси о Пер-Ноэле, играет задорно, но волшебство кончилось, феи с золотыми волосами больше нет.
– Уберите старушенцию и верните сексушную блондиночку! – орет какой-то кретин в инвалидной коляске, изо рта у него воняет. – Ойёёй, как я бы с ней перепихнулся прямо в коляске!
– Имейте в виду, месье, что вы говорите о моей сестре, – кричит итальянец со свитером на плечах.
– Черт! Откуда мне было знать? Такая классная девчонка… очень даже для этого дела годится, че, не так?
– Вас в детстве не научили уважать женщин?
Кретин разворачивает свою коляску и покидает поле боя.
– Девушка на самом деле ваша сестра? – спрашиваю я у зеленоглазого.
Он мотает головой:
– Первый раз в жизни видел. Но у меня есть сестра, мы двойняшки. Если какой-нибудь болван посмеет отнестись к ней непочтительно, я был бы счастлив, окажись рядом чей-то брат, который намылит ему шею.
Киваю. Это мне понятно.
– Но я никогда не видел такой неотразимо прекрасной женщины, – шепчет итальянец. – Была б она не в больнице, пригласил бы ее на ужин.
– Она не лежит в больнице, – уточняю я, – она из волонтеров.
–
– Моя жена тоже была прекрасна, – вздыхает черно-красный инвалид.
– И моя была восхитительна, – откликаюсь я.
Мне приятно говорить о тебе с этими незнакомыми людьми. Чем лежать под землей Груа, лучше бы ты поиздевалась, как только ты умела, над несчастной индейкой, которая ничего плохого тебе не сделала, а я бы тебе помог…
– Меня зовут Эрик, – говорит клетчатый.
– А меня Жозеф.
Эрик представляет мне своего спутника:
– Это Федерико, мой сосед по площадке. Он живет в Венеции, но часто приезжает в Париж по работе. Тебя наверняка ждут, сынок, не задерживайся!
– Я еду к друзьям в Шату[99]. А вы сегодня лучше выглядите, чем две недели назад.
– Я упал с лестницы и сломал шейку бедра, – объясняет мне Эрик. – Упал и лежал в подъезде, в темноте, ждал, пока придет кто-нибудь из соседей. Первым пришел Федерико.
– Вы тезка Феллини, – не могу удержаться я.
– И не случайно! Мой дедушка снимался у него в массовках, отец работал на студии «Чинечитта»[100], сестру назвали Джульеттой. Все в нашей семье помешаны на кино, и я веду киноклуб в университете, в котором преподаю.
Одна из твоих шуточек, Лу? Ты посылаешь мне иллюзию, химеру? Или – надежду?
– Ваша жена путешествует с вами?
– Я не женат. Знаете, такой человек, как я, постоянно мотающийся из Италии во Францию и обратно, совсем не подарок.
– Зато у меня есть подарок для вас! (Итальянец смотрит удивленно.) Счастливого Рождества, Федерико! И знайте, что у
Мне не хочется возвращаться на бульвар Монпарнас, раз ты меня там не ждешь. Рождественские телепрограммы – сплошное жульничество, ведущие в вечерних платьях и костюмах делают вид, что встречают праздник вместе с нами, хотя передача идет в записи. Мошенники! Впрочем, я тоже мошенничаю, скрывая от детей твое поручение.
Дверь клиники распахивается. Вот наконец и Сара. Она не может меня увидеть, потому что я поставил старушку BMW в тени. Наша дочка в этом своем красном пальто – точь-в-точь Миссис Санта-Клаус[101]. Она ловко съезжает в коляске по пандусу, рядом с ней идет Федерико и что-то говорит, помогая себе жестами. Потом она издали открывает брелоком машину, а подкатив ближе, встает и складывает коляску. Итальянец потрясен. Справившись с изумлением, он помогает запихнуть коляску на заднее сиденье, Сара садится за руль, Федерико – справа от нее.
Я не пойду на рождественскую мессу. Это мое первое Рождество без тебя, Лу, я вообще не знаю, что мне делать. Никого не учат, как быть вдовцами, как себя вести, только и остается, что броситься в море и нахлебаться соленой воды.
В ресторане «Via 47» яблоку негде упасть, но у меня сегодня получается все. Уламываю хозяина на его родном языке Данте, так что Антонио подставляет еще один стул и приносит для Сары прибор. Мои друзья принимают ее более чем радушно, в их душе так и поет, в их глазах так и светится:
– Вы как познакомились? – спрашивает Милан.
–
– Который? – вторит мужу Паола.
– Феллини.
И мы с Сарой обмениваемся понимающими взглядами.
– Погодите! Сколько же вам тогда было лет?
Феллини умер в девяносто третьем, подсчитываю.
– Лет по десять, да, Сара?
Сара не спорит. Мы пьем просекко, наслаждаемся ризотто с черными трюфелями, все хорошо, вот только мои друзья обмениваются непонятными для Сары шуточками, и я боюсь, как бы она не почувствовала себя чужой. Но тут меня осеняет:
– Один, два, три!
Милан хмурит брови, но Сара тут же подхватывает игру и невозмутимо отвечает:
– Один, два.
– Один, два, три, четыре?
Она не уступает, развивает диалог в том же духе:
– Один, два, три!
Паола, решив, что чего-то недослышала, тянет к нам шею.
– Один, – говорю я уверенно.
– Один, два? – спрашивает Сара, показывая на мой разложенный по плечам зеленый свитер.
И впрямь уже давно вышло из моды так носить свитер.
– Один, два, три, четыре, – улыбаюсь я.
Когда у Феллини снимались непрофессионалы, он предлагал им, вместо того чтобы произносить текст роли, просто считать вслух, а потом настоящие актеры их озвучивали. Нам с Сарой так хорошо знаком этот язык, будто мы с детства беседуем только таким образом. Этот язык помогает нам прясть связывающую нас нить, у нас сговор, сообщество числопоклонников, полная синхронизация флюидов… Ужин между тем продолжается, вокруг веселье, а мы… мы узнаем друг в друге себя. Мы знаем: слова – излишество, буквы алфавита ни к чему, тайный шифр
Первое в моей жизни Рождество без дедушки и бабушки. Мы жарим в камине зефирки, а потом залезем в спальники и уснем. Мама сфотографировала меня в нарядном платье, мы послали снимок тете Саре, я сразу же переоделась в теплое, и начался наш обычный рождественский ритуал, только без тебя, Лу. Раньше Лу каждый год включала фильм «Эта прекрасная жизнь», и я успела выучить наизусть все роли, а сейчас мы смотрим его вдвоем с мамой. Мне не холодно: мама подарила мне мольтоновую[103] кофту с капюшоном, у нее пушистая подкладка, и она красная, потому что Рождество и потому что в старые времена жительницы Груа были очень умные, смелые и отважные.
Английская флотилия, которой командовал адмирал Кук, подходила к берегу, они хотели причалить и разграбить наш остров. Это было в 1703 году. Все мужчины тогда были в море, ловили рыбу, на острове оставались только женщины, дети и старики. И тогда у приходского священника родилась гениальная идея. Он велел женщинам одеться в красное, подоткнуть юбки и вооружиться вилами и кольями. Англичане, глядя со своих кораблей, подумали, что там целый полк французских солдат в мундирах, и, побоявшись оказаться в ловушке, убрались. Остров был спасен.
Я не хочу есть. Я всегда был изголодавшимся только с тобой. Слушаю «Страсти по Матфею» Баха. Рву обертку подарка, который дала мне перед отъездом Помм. Ты дарила мне каждый год новый свитер. Сколько я ни повторял тебе, что шкаф уже ломится от них, что у моего отца было всего три и ему вполне хватало, ты не соглашалась: «Такого оттенка у тебя еще не было. У тебя меняется цвет глаз, когда ты меняешь одежду, и мне нравится на это смотреть. Эгоизм, да, но оставь уж мне это удовольствие!» В нынешнем году я не ожидал пополнения стопки, но Помм нарисовала мне тельняшку с полосками всех цветов радуги.
– Счастливого тебе Рождества, моя Яблочная Плюшка!
– И тебе, Жо. Ты посмотрел мой подарок?
– Потрясающий, очень мне понравился. И ко всему подойдет.
– Ты не сможешь накинуть его на плечи, но я поду… – Она останавливается на полуслове.
– Ты замечательно подумала, Помметта! А я припрятал для тебя сюрприз за углом твоего дома.
– В городе?