Лоррен Фуше – Между небом и тобой (страница 17)

Я подняла стакан, будто хочу сказать тост:

– Мое счастье – как виски у меня в стакане: ультрамодное и стоит бешеных денег. Твое счастье с мамой было традиционным, выдержанным в дубовых бочках, а от меня без ума крохотный мирок французского кино. Увяну – мигом выметут, потому надо пользоваться сейчас. Помнишь, какие сверху трубы у заводов, где делают виски? Точь-в-точь китайские пагоды. Это чудо в моем стакане сделано на таком заводе, а я китайский болванчик в кресле хай-тек.

– Изящная метафора, но ты мне не ответила.

– Ты не сможешь быть счастливым без мамы, она унесла с собой кусочек тебя. Но у тебя еще будут в жизни хорошие моменты, а во мне Патрис что-то сломал. Я не о нем сожалею – о беззаботности, об уверенности в том, что любима, об утерянном доверии к людям. До него у меня было легко на сердце, а теперь я женщина легкого поведения. Скоро придет мой одноразовый хахаль. Он пригласил меня поужинать в одноразовый ресторан, там едят и пьют в мертвой тишине. Люди отдают целое состояние за то, чтобы общаться только глазами. Весь Париж туда рвется, там ждешь своей очереди два-три месяца.

– Совсем обезумели… А этот твой одноразовый, он актер? В кино снимается?

– Я не трахаюсь с мужиками, которые ложатся в постель ради того, чтобы сниматься. Вопрос этики.

– Мораль у тебя на высоте, дочка, ничего не скажешь.

4 декабря

Еду в поезде Париж – Лорьян и читаю в статье, что у мужчины, потерявшего жену, возрастают шансы умереть в течение года. Наблюдение в равной степени распространяется на тех, кто сломал шейку бедра. Значит, вдовцу с переломом вдвое хуже, надо бы мне поостеречься.

Телефон звонит, когда почтовик уже подходит к причалу.

– Папа?

– Как приятно тебя слышать, Сириан.

– Полагаюсь на твою скромность и надеюсь, что ты ничего не скажешь Альбене.

– Ради этого ты мне и позвонил?

– Да.

Я знаю своего сына. Он взял лист бумаги и разделил вертикальной чертой пополам. Слева – да, я звоню отцу, и будет то-то, справа – нет, я отцу не звоню, и будет то-то. Левая сторона перевесила.

– Можешь на меня положиться. Ты всегда можешь на меня положиться, Сириан. Твоя мама тоже всегда могла на меня положиться.

Сын не понимает намека или просто не хочет об этом говорить.

– Моя личная жизнь, папа, тебя не касается.

– Совершенно не касается.

– Так ты не скажешь моей жене о Дэни?

– О ком?

– О директоре отеля на улице Монж.

– Где это? Кто это? Уже забыл, Сириан.

– Спасибо.

И отключается.

В Библии мой тезка Иосиф, сын Иакова, толковал сны фараона. Я же – в реальности – не способен даже в собственном сне тебя увидеть. Столичный гвалт кое-как заглушил твое отсутствие, но стоило попасть в порт, как тоска по тебе накрыла меня с головой.

Маэль, увидев меня на пороге, улыбается до ушей, Помм кидается мне на шею. Стол накрыт на троих, меня ждали к ужину, я с удовольствием ем суп, а от вина отказываюсь. Рассказываю им о городе в рождественских огнях, делаю вид, что все в порядке. А спать придется вместе со своей тоской, так, по крайней мере, нас будет двое.

Помм уходит к себе, и я решаю поговорить с Маэль откровенно.

– Если тебе захочется жить в другом месте – переехать в Локмарию или просто в другой дом перебраться, – пожалуйста, не стесняйся. Понимаешь?

– Ты хочешь, чтобы мы уехали?

– Я не хочу быть для вас обузой. Я тебе не отец и не свекор, ты мне ничего не должна.

– Ты дедушка Помм. Мои родители умерли, и у нас нет никого, кроме тебя.

5 декабря

Я думала, никогда не смогу собрать саксофон, но уже собираю на автомате, ура! И мундштук беру в рот правильно, и зубы куда надо подставляю, и плечи не поднимаю, и щеки не надуваю, и, чтобы получился звук, убираю язык и тяну «ту-у-у». Я уже знаю ноты для левой руки, той, которая сверху: до, си, ля, соль, – но чтоб играть, так нет! Не выходит. Зубы скользят, язык мешает, мундштук забираю слишком далеко, а нижнюю губу поджимаю. Только все равно иногда из сакса вырывается звук, чистый такой, проникновенный, и сразу мне хочется играть и играть все время, только играть, ничем больше не заниматься.

По пути домой пританцовываю. Захожу к тебе на кладбище и тихонько протягиваю «ту-у-у», чтобы ты поняла, до чего это трудно. У певцов есть голос, пианисты ставят пальцы на клавиши, а саксофонисты играют всем телом. Я попалась на крючок. У меня все получится! Я такая счастливая, когда получается, что прямо вся киплю и пенюсь, как океанский прибой в равноденствие.

Получил очередную гугловскую рассылку. На кого-то из участников Сириановых сборищ в гостинице подали в суд. Надеюсь, нашему сыну не в чем себя упрекнуть. Сара в фоторепортажах с премьер выглядит ничуть не хуже кинозвезд в ее фильмах, она божественно прекрасна.

Когда ты была маленькая, шестого декабря в замке твоего отца послушные дети вынимали из оставленных у камина башмачков сласти, а непослушные – ивовые розги, их туда засовывал приезжавший на осле и проникавший в гостиную через дымоход вместе с добрым Рождественским Дедом злющий его спутник Папаша Фуэтар[71]. Четыре твои старшие сестры лакомились пряничными человечками, называя их «святыми Николаями», ты, вся разобиженная и зареванная, выбрасывала розги в помойку. В тот же день вы раскладывали зеленую чечевицу на влажной вате, чтобы в рождественскую ночь украсить ростками ясли. Твои сестры, поливая свои зернышки, не роняли мимо ни капли, твое блюдечко с ватой всегда было полно до краев, и вода через край переливалась – на кружевную скатерку, на инкрустированный столик, на старинный паркет…

Ты возродила традицию с Сирианом и Сарой, исключив из нее Отца Фуэтара с его садомазохистскими розгами. Наши дети выращивали чечевицу в щербатых блюдцах на кухонном столе – так никакого риска. Но я назло тебе снимаю со стены коллекционную бретонскую тарелку и высыпаю в нее зернышки для Помм.

Я придам смысл этому дню. Я доведу до конца то, что задумал. Помм в школе, Маэль на работе. Сегодня туман, море волнуется, трудные условия – в такую погоду моряки сидят по домам, носа на улицу не высунут. Я брошу вызов твоему Богу, это будет честная сделка, все по справедливости. Рыцарь бросал своему противнику латную рукавицу. Бог согласится вступить со мной в поединок. Он взял тебя в заложницы, а я предлагаю ему себя на твое место. Я отдаю свое ничтожное существование в обмен на твое. Я не кончаю с собой, я себя отдаю, дарю. Я просто-напросто пойду туда, наверх, – от надира до зенита, по прямой, – а ты спустишься, чтобы жить дальше. Равновесие не будет нарушено. Когда мы венчались, я обещал защищать тебя, и я держу слово. Ты полезнее нашей семье, чем я. Они ошиблись там, наверху, они взяли тебя вместо меня, и я исправлю их ошибку. Ты в тысячу тысяч раз лучше меня. Я был твоим рыцарем со стетоскопом, сняв же белый халат, я гроша ломаного не стою, кому я тут нужен.

Надеваю сапоги – если ступлю за борт, вода своей тяжестью быстро увлечет меня на дно, – накидываю на плечи «жозеф»-тельняшку. Кладу в карман пластиковую карточку со своим именем, чтобы легче было опознать. Взрослый человек, если он в хорошей физической форме, при восьми градусах может продержаться в воде двадцать минут. Гипотермия замедляет биение сердца. Тела всплывают к исходу девятого или пятнадцатого дня – все зависит от подводных течений и очертаний берега. Я надеюсь, что меня найдут. Я не хочу повторить судьбу отца.

Спускаюсь в порт. Паркуюсь подальше от кафе «Стоянка». Вспоминаю Жаклин Табарли – как она думала о муже в то утро солнцестояния 1998 года, повернувшись лицом к океану: «Море не злое, море его не украло, просто забрало себе»[72].

Я выбрал день и час так, чтобы не пересечься с почтовиком, не встретить ни рыбаков, ни яхтсменов. Смеркается, в гавани пустынно, туман стелется все ниже. Заимствую лодку у одного из приятелей, деньги за нее кладу в конверт, надписываю его имя и пристраиваю конверт у себя к рулю – когда туристический сезон заканчивается, мы здесь не запираем машин… Зыбь, лодку покачивает, дальше будет хуже – болтанки не избежать. Осматриваюсь, чтобы убедиться: никто меня не видит, я пока в своем уме, не как некоторые, зачем рисковать жизнью спасателей в такую непогоду.

Вокруг ни единой живой души. Не уверен, что сам я живой. Гребу кормовым веслом, иду к выходу из порта. Когда прохожу мимо чьей-то яхты, на палубе появляется хозяин, не дышу, не шевелюсь, замер у его правого борта. Он писает через левый и возвращается в каюту. Это отец научил меня галанить, выписывать восьмерки кормовым веслом. Отец ждет меня внизу, под водой. Выйдя из порта, оказываюсь один на один с океаном, сражаюсь с волнами. Моя лодка – будто ореховая скорлупка на поверхности воды. Я все дальше от дамбы. Течение сносит меня к Пор-Лэ. В окнах Жильдаса и Изабель свет, из трубы идет дым: камин топится. Представляю себе их сидящими в гостиной, так и вижу тяжелые кресла, низкий столик, на нем тарелка, в тарелке – канапе с морским пауком; слышу, как смеется Изабель, как музицирует Жильдас… Все это будет продолжаться, Лу. Без нас. Вчера – без тебя, завтра – без меня.

Я помню, как вновь начинали биться сердца, которые остановились, мне казалось, навеки. Помню, как выходили из реанимации на своих двоих пациенты, у которых – поклялся бы – не оставалось ни единого шанса выжить. Бывают на свете чудеса. Ору как резаный, и мой крик уносит ветер. Сначала просто так ору, потом песню, которую сочинила Барбара, – с усилием выговаривая слова, деру глотку над волнами: «Когда они – кто на земле – с нее намерятся уйти, они, кто не умел просить, но знал: рожденье – это чудо, пусть им позволят выбрать край, который им пребудет рай, в какой дали от них тот край в последний жизни час ни будет».