Лоррен Фуше – Между небом и тобой (страница 19)

Жо подбежал к несчастному ребенку, когда из его сердца уже текла кровь, и заткнул рану пальцами. Бутанцы, которые верят в судьбу, в карму, пришли в ужас и все как один завопили, но Жо удалось остановить кровь. Тогда вмешалась ты, Лу. Ты попросила гида перевести твои слова, объяснила с его помощью маме мальчика, что твой муж – доктор и что он помешал сердцу ее сына остановиться от потери крови.

А эта мама тебе сказала, что мальчика зовут Таши и что она вам своего сына доверяет. Вы так и отвезли Таши с пальцами Жо в сердце на машине в больницу, так и до операционной донесли, хирург сделал операцию, и ребенок был спасен. С тех пор вы каждый год получаете открытки из страны Громового Дракона[74]. Таши только что исполнилось восемнадцать лет.

А я спасла Жо не пальцами, я его спасла ногами, потому что бешено крутила педали на дороге в Пор-Лэ и ехала почти со скоростью света.

Как ты мог, Жо, как ты мог? Другие, может, и позволили себя обмануть, но не я, я слишком хорошо тебя знаю. Что за бред – торговля между небом и землей! Ты же врач, ты отлично знаешь логику событий: сначала свертывается и превращается в «творог» кровь, потом из всех отверстий вытекают газы и жидкости, мясо отстает от костей, ну и так далее. И ты хочешь, чтобы я попалась на удочку, чтобы поверила, будто ты не собирался кончать с собой? Если б я уже не была мертвой, наверняка заработала бы язву желудка! Ты принимаешь наших друзей и нашу внучку за идиотов. Я поручила тебе важную миссию, а ты надумал слинять. Собственное горе для тебя важнее счастья детей. Никакое это не доказательство любви. В Бутане ты сказал, что я твое Валовое Островитянское Счастье, ВОС. Я не исчезла и не ушла, я не живу по ту сторону зеркала, я умерла. Такая у меня карма, такая у меня судьба, оттуда, где я сейчас, обратно не возвращаются. А ты – ты должен жить.

7 декабря

Мои очки утонули. Иду к Брюно и Флоранс, нашим разноцветным оптикам, которых ты называла оптимистиками. У Флоранс ярко-красные волосы торчком, очки в пестрой оправе – одно стекло круглое, второе квадратное – и вульгарная одежка кричащих цветов. Пока у нас не было Брюно и Флоранс, нам приходилось ездить в Лорьян, чтобы видеть яснее, но с тех пор, как они тут обосновались, островитянам открылся мир в красках.

– Нужна ваша помощь, мои глаза остались на дне морском.

Они решили, что я окунулся в очках, ну и пусть, я не стал их разубеждать.

– Постараемся сделать как можно быстрее.

Брюно даст мне запасные очки – на время, пока будут готовы мои. Я вчера простудился. Не смертельно, просто рассопливился. Листаю твой ежедневник. От одной из весенних записей у меня стынет кровь. Ты изобразила генеалогическое древо, соединив стрелками себя, меня, наших детей и внуков. Твоя болезнь уже тогда так далеко зашла?

Ты застигла меня врасплох, Лу. Началось с провалов в памяти – ты забывала, где поставила машину, ты несколько раз платила по одному и тому же счету, не помня о других, ты, собираясь в Париж на вручение премии «Клара», села не в тот поезд, ты при мне сообщила кому-то, что у тебя нет детей, но, бросив на меня взгляд и увидев мою растерянность, опомнилась: «Я пошутила!» Потом случилось то, что случилось. И ты перебралась в пансионат, ты стала другим человеком.

Открываю твои более ранние записные книжки, и оживают наши умершие друзья. Насмешничает с непроницаемым выражением лица Жак, потягивает пиво Бедеф, собирается в путь за очередным репортажем Жан-Люк, перетасовывает свои открытки Жан-Лу, рисует свои акварели Мишель, чинит телевизор Маню, а вот отец Вероники за рулем своей моторки, и Марион на улице нашего городка, и Флоран со своей собакой Олафом, и оба мужа Жанны что-то там мастерят…

Переворачиваю страницы, проматываю назад ленту времени. С тех пор как Сара стала взрослой, она не приезжает в канун Рождества, приезжает 25-го. Я никогда не спрашивал нашу дочку, что она делала вчера, а ты – ты все знала досконально. В прошлом году ты написала: «Сара Прин» – и обвела эту странную запись красным. Сара встречала Рождество в Принстонском университете, в Нью-Джерси? Сара встречала Рождество в костюме из шотландки под названием «Принц Уэльский»? Сара встречала Рождество с настоящим принцем? Листаю ежедневники за предыдущие годы, нахожу те же числа. И тут «Прин», и тут, и тут. Но Сара же никогда не встречается с одним и тем же мужчиной больше двух раз. Тогда что это значит? Исключение? Рождественский любовник? В любом случае – это не Патрис. 23 декабря у тебя помечено «Сир+Дэн», а 24-е – «Сир+Альб». С кем из них наш сын будет счастлив? Жизнь только одна, Лу, он никак не может выбрать, а я не могу решать за него. И за Сару не могу решать. Чего ты от меня хочешь, Лу? Чтобы я вернул Патриса? Чтобы я убрал с дороги нашего сына Альбену? Дай мне хоть какой-нибудь знак!

Собираемся у Фред всей Семеркой, второй раз ужинаю с ними без тебя. Жан-Пьер интересуется, есть ли толк от гугловской рассылки, рассказываю ему о встрече с Дэни. Тайком от всех возвращаю Жильдасу его вещи. Ем, пью, снова начинаю приставать к друзьям:

– Откуда вы знаете, что ваши дети выбрали себе правильных партнеров?

– Ты опять?

– Да я серьезно. Мне нужна ваша помощь.

Теперь они говорят все сразу:

– Мы не суемся в личную жизнь детей.

– Мы их оберегали и защищали, пока они были маленькие, а теперь они живут своей жизнью.

– У моей дочки точно прекрасный муж.

– Подружка моего сына – просто прелесть…

Ну конечно, конечно. Мужья и жены их детей все как один толерантны, доброжелательны, благородны, щедры. Конечно же, все они левые. Или, так уж вышло, правые. Не антисемиты, не расисты. И не дураки, чего уж там.

Фред приносит блюдо с карри. Все умолкают и протягивают ей тарелки. Я вспоминаю, как мой отец рассказывал о своей команде. Самое главное – не то, что человек вылавливает больше всех рыбы, самое главное – чтобы на него можно было положиться в шторм, в непогоду, когда нет солнца, нет рыбы и нет денег. А в интернатуре важно не то, что ты самый талантливый, а то, что самый человечный. Чего ты от меня хочешь, Лу? Чтобы я выяснил, хорошие ли они люди – Альбена, Дэни и Патрис? Ты посылаешь меня в лес собирать под снегом фиалки?[75]

10 декабря

Я заведую гостиницей, у меня ненормированный рабочий день, и я работаю не зря: число клиентов, а значит, и выручка постоянно растет, несмотря на кризис. Меня знают в соцсетях, я организую тематические вечера, не обхожу своим вниманием клубы, собираю у себя коллег, я двадцать четыре часа на посту и в боевой готовности. Я редко позволяю себе передохнуть, но сегодня любовник пригласил меня на ужин туда, где раньше был каток, в «Молитор»[76]. Встретимся уже на месте.

Выхожу из отеля, толкаю дверь на улицу и с размаху натыкаюсь на незнакомого человека. Как сама устояла, да еще и на шпильках, – не понимаю. А он мешком свалился на тротуар.

– Простите, я вас не заметила…

На клиента-сутягу, который пойдет жаловаться и требовать возмещения убытков, этот тип не похож.

Длинный, тощий, бородатый. Без возраста. С мерзостно вонючей одежды течет вода. Никакой, разумеется, он не клиент, обычный бездомный. Вздыхаю с облегчением. А он так и лежит в луже.

– Все в порядке, месье? Встаньте, пожалуйста, вы мешаете входу в отель и выходу из него.

Сколько веков он не мылся?

– У меня нога болит, – стонет бродяга.

От него еще и перегаром несет.

– Попробуйте встать.

Делаю пару шагов назад, чтобы не дай бог не задеть шубой его потертое зловонное пальто.

– Все равно на ногу наступить не смогу.

Перехожу на сухой деловой тон:

– Месье, вам нельзя здесь лежать, Портье занят, в холле безлюдно, на улице Монж тоже никого, кроме проливного дождя. Как мы с этим типом столкнулись в дверях, никто не видел.

Он морщится:

– Скорее всего, я сломал ногу.

– Ничего подобного, просто подвернули. И Питье-Сальпетриер[77] совсем рядом.

– Я не в состоянии идти, ну и как, по-вашему, мне туда добраться? Лететь по воздуху? – ворчит бродяга.

Он уже меня бесит. Сириан терпеть не может, когда я опаздываю.

– Послушайте, я сейчас вызову «скорую помощь», и вас отвезут в больницу

– Хорошо. Я подожду под крышей, в гостинице, где сухо.

Мотаю головой. Меня тошнит от того, какой он грязный.

– Нет, месье, это категорически запрещено, гостиничный холл – отнюдь не место общего пользования. По соседству есть ресторан, он сегодня закрыт, подождете под навесом.

– Лучше попрошу там, внутри, в гостинице, чтобы мне разрешили погреться, я замерз!

– Вам откажут, я точно знаю. Вставайте!

Он поднимается и стоит у двери на одной ноге, напоминая особо крупного раненого журавля. Глаза у него голубые, взгляд пронизывает насквозь, чувствую себя неуютно. Черты лица за неопрятной черной бородой разглядеть трудно, но вроде он был вполне хорош собой, когда еще не пал так низко. Он еле ковыляет к ресторану. Лезу в сумку, достаю две купюры – десять евро и пять, догоняю:

– Держите.

– Я ничего у вас не просил, – говорит он и берет деньги.

– Это чтобы доехать до больницы на такси.

– Никто не согласится меня туда везти, чересчур близко.

Никто не согласится, потому что ты чересчур грязен. Мой красный «фиат-500» с откидным верхом стоит на той стороне улицы, но не может быть и речи, чтобы этот вонючий скунс перемазал мне сиденье.