Лоррен Фуше – Между небом и тобой (страница 20)

– Чувствую себя таким одиноким, – вздыхает он. – Раньше у меня была собака, не знаю, что с ней сталось, когда я попал в лазарет. Может, машина сбила, может, украли, чтобы продать на эти жуткие опыты…

Ненавижу собак и клиентов, которые, вляпавшись на улице в собачье дерьмо, сразу же идут в мою гостиницу и топчут полы.

– Собаки гадят на тротуарах, и у них полно блох. Но если вы были в каком-то «лазарете», значит, нога болит не из-за того, что упали? Смеетесь надо мной, что ли?

– Нет, мадам, нога была ни при чем, я лежал в кардиологии, у меня сердце стучит как барабан. Они хотели разрезать мне грудь и его оттуда достать, но я им сказал: руки прочь! Только приступы после этого стали еще чаще. Тут вот, к примеру, ка-а-ак сожмет… Ох, прямо сейчас… – Он меняется в лице и прижимает правую руку к левой стороне груди. – Клянусь, дышать не могу, совсем!

Он опирается на стену и сползает по ней. Отступаю на шаг, снова лезу в сумку.

– Нисколько вам больше не верю, но берите еще десять евро и позвольте мне наконец уйти. У меня важная встреча. Вы не против?

– Ох, совсем плохо с сердцем, так и скачет, я боюсь. Не оставляйте меня одного!

Тоже придумал: изображает из себя растерянного ребеночка, только не на ту напал. Сую ему в руку купюру.

– Я не врач, месье. Обещаю позвонить в полицию, чтобы прислали к вам «скорую помощь», они приезжают быстро.

Разворачиваюсь и перехожу на другую сторону. Оглядываюсь, убеждаюсь, что он не плетется за мной. Сажусь в машину, запираю все двери, отъезжаю и сворачиваю в первую же улицу направо. Останавливаюсь у ворот, протираю руки влажной салфеткой и набираю номер экстренного вызова.

– Вы позвонили в полицию, не вешайте трубку, вам ответят.

– Добрый вечер, только что на улице Монж мужчине стало плохо. Я увидела это из окна автобуса, направьте к нему «скорую помощь».

Даю адрес ресторана и отключаюсь. Никто не станет меня преследовать за то, что оставила человека в опасности, я ведь звоню из автобуса.

Еду к «Молитору», совесть моя чиста. В полицию позвонила, этот тип не мой клиент, не живет в моем отеле, возможно, он пьян, наверняка вшивый и блохастый. В конце концов, я не из Армии спасения, пусть скажет спасибо, что расщедрилась на двадцать пять евро. Пожалуй, не буду рассказывать об этом Сириану. Мы чудесно проведем вечер, время для нас остановится, мы станем ворковать, как настоящие влюбленные, но соблюдая при этом установленные два года назад, когда только начали встречаться, правила – запрет на разговоры о моем отеле, запрет на разговоры о его жене, детях и родителях. Для нас существуем только мы, никто и ничто кроме.

Красный «фиат-500» с откидным верхом сворачивает за угол. Я выжидаю пять минут, потом встаю, смотрю на свое отражение в витрине. Ей-богу, сам бы себя не узнал с этой дремучей бородой. Быстро линяю с улицы, где отель, достаю из кармана желтый пакет для медицинских отходов, снимаю с себя драное грязное пальто, от которого воняет помойкой, запихиваю его в пакет, протираю руки гелем-антисептиком. Это жуткое пальтецо я купил у одного клошара, который попал в мою неврологию с экстрадуральной гематомой. Поступил он к нам в отделение едва живым, замерзшим до полусмерти, а ушел на своих ногах в теплом пальто, которое я ему подарил. Старшая сестра, узнав о нашей сделке, решила, что я свихнулся.

Вхожу в кафе чуть ниже по улице, вижу через окно, как мчится к «месту происшествия» фургон с сиреной и мигалками на крыше. Улыбаюсь завсегдатаям, торчащим у стойки, протягиваю бармену двадцать пять евро:

– Налейте выпить всем этим господам, я угощаю!

11 декабря

– Опля, гулять!

Щенок бежит за своим поводком и приносит его мне. Морда сияет. Шарлотта уже легла, я голодная, но не хочу ужинать одна перед телевизором – устала от этих одиноких ужинов. А сердиться на Сириана за то, что столько работает, не могу: в стране кризис, все должны выкладываться на тысячу процентов. Только ведь мы видимся все реже и реже, как будто у меня муж-призрак. Когда он вернулся вчера вечером после встречи с профсоюзными деятелями, я уже спала. Мы больше не занимаемся любовью, я накупила себе суперсоблазнительного белья, он даже не заметил.

Мы только до конца улицы и обратно. Я так выдрессировала Опля, что могла бы приказать ему облегчиться в канавке перед домом – «Опля, два!» – и сразу же вернуться в тепло, но собаке необходимо двигаться. Сириан скоро придет. Я положила в холодильник бутылку греческого вина, как раньше. Надеюсь, когда выпьет, ему придет наконец в голову хорошая мысль… После смерти матери он совсем никакой.

Из темноты возникает высокая фигура. Я вздрагиваю.

– Не пугайтесь, дамочка!

– Я не испугалась, просто вы так неожиданно появились… Добрый вечер, месье.

Он стройный, глаза голубые и круглые, как конфетки «Смартис», борода густая и грязная. Наверняка давным-давно не мылся. Я работаю в местной благотворительной организации помощи бездомным, но его вижу в первый раз.

– Гулять ночью опасно.

Тон у него не угрожающий, только все равно как-то не по себе становится.

– Не приближайтесь к моей собаке, щенок агрессивный и кусачий, – предупреждаю я, хотя Опля мухи не обидит.

Бродяга отходит к стене и говорит хрипло:

– Умираю с голоду.

– Ой, а я вышла без кошелька.

– Я прошу у вас не денег, а поесть. И мне одиноко. Раньше у меня была собака, не знаю, что с ней сталось, когда я загремел в лазарет с инфарктом, – вышел, а ее нет. Может, сама сыграла в ящик, может, машина сбила, может, украли, чтобы продать на эти кошмарные опыты…

Ужас какой! Я прямо задрожала, услышав его рассказ о собаке.

– Вы обращались в Общество защиты животных? Был у вашей собаки ошейник с номером, или, может быть, чип, или клеймо?

– Ничего у нее не было, кроме блох, вот блох – видимо-невидимо… Так у вас найдутся для меня какие-нибудь объедки? – Вдруг бородач морщится и хватается правой рукой за грудь: – Плохо мне, плохо!.. Грудь сдавило, не могу дышать…

Он шатается, сползает по стене, садится на землю.

– Что с вами, месье?

– Сердце заколотилось как ненормальное. Ребята из лазарета хотели разрезать мне грудь и его достать, но я им сказал: руки прочь!

Лицо у него – само страдание. В голубых «смартисах» – паника. Становлюсь рядом с ним на колени, а дотронуться не решаюсь… слишком он все-таки грязный. Мобильника у меня с собой нет, но я насмотрелась разных сериалов про врачей, пока ждала мужа с работы.

– Вам прописывали в случае приступа нитроглицерин?

– На какие шиши я бы его купил? – шепчет он.

– Сейчас вызову «скорую». Я живу совсем рядом.

Можно подумать, передо мной маленький испуганный ребенок.

– Не бросайте меня! Мне страшно!.. Я не хочу умирать.

– Да я только на минутку – позвоню и сразу вернусь.

Бегу по темной улице, сейчас позвоню, скажу, чтобы прислали бригаду, и вернусь к нему, подождем врачей вместе.

Как только она отходит, хватаю щенка за ошейник, чтобы не побежал за ней. Достаю из кармана печенье и скармливаю собаке. Лабрадор садится и умильно смотрит, ожидая еще какого-нибудь лакомства. Приказываю, как мне кажется, убедительно:

– Раз, Опля! Раз, хорошая собачка!

Он и бровью не ведет. Хозяйка заметила, что щенок ее не догоняет, и зовет его, не подозревая, что я держу Опля за ошейник.

Повторяю снова:

– Раз, Опля! Ты что, оглох?

– Опля, домой! – кричит хозяйка.

И тут меня осеняет: я нарушил порядок слов! Исправляю ошибку:

– Опля, раз! Ну! Опля, раз!

Хорошо выдрессированный щенок писает. Я сажусь в оставленную им лужу, проклиная про себя друга Жо.

– Эй! Ты что, спятил? Мадам, ваш щенок описался и все пальто мне обмочил!

– Что?! – в ужасе кричит она. Возвращается и смотрит на лужу. – Ой… Опля, ты с ума сошел?

С трудом встаю. С пальто капает собачья моча.

Опля, виляя хвостом, смотрит на мой карман, из которого доносится аромат печенья.

– Мое сердце угомонилось, мадам, приступ кончился. В этот раз обошлось. А он не любит клошаров, ваш песик…

– Мне так жаль, правда-правда. Он перед вами извинится!

Этот человек болен. И одинок. Он такой же одинокий и брошенный, как я, ведь мой муж меня бросил. Не могу позвать беднягу в дом, там спит Шарлотта, но оставить на улице тоже не могу. Придется отвести его в наш садовый домик, не вижу никакого другого решения.

– Я живу тут поблизости, месье, идемте со мной.

Ох, как же воняет его пальто. Да еще и брюки в моче…

– Вам уже лучше?