Лоренца Джентиле – Магазинчик бесценных вещей (страница 8)

– Привет, Дороти! Привет всем! Дорогая, табличка готова? Прости, я просто спешу…

Дороти достала из-за кассы старую рекламу: «„Джиллетт“ – самая острая бритва в мире».

– Это для моей свекрови! – засмеялась покупательница, повернувшись к нам. – Дороти, лучше тебя никто подарок не посоветует! Все, убегаю! – И она ушла, унося разукрашенную табличку под мышкой.

Потом зазвонил телефон, и Дороти, извинившись, ушла отвечать.

Обсуждая сервант, который ехал из Польши, она играла с проводом, наматывая его себе на палец, ходила туда-сюда, трогала и переставляла предметы, и все это выходило у нее так естественно, так безотчетно, будто это была вовсе не привилегия, а что-то совершенно обычное.

А бабушка непринужденно, будто у себя дома, болтала с остальными женщинами о подруге, которая уехала со вторым мужем в Гватемалу на медовый месяц.

Я подошла к полке, где ровными рядами выстроилась целая рота оловянных солдатиков. Они были так безупречны, что я, засмотревшись, не сразу заметила карточку.

Томас был шестым сыном в семье немецких рабочих, трудившихся на заводе оловянных изделий. Он появился на свет с врожденной болезнью, и врачи говорили, что он не доживет и до восьми лет. Его отец, убитый горем, начал воровать на заводе олово и втайне делал из него солдатиков. Один за другим он отливал их и раскрашивал, пока не собрал целое войско – мечту своего сына. В седьмой день рождения Томаса отец остался дома. Он расставил на кухонном столе солдатиков и позвал сына. Другие братья собрались вокруг стола. Томас дожил до тридцати лет. Все это время он не давал себе умереть, чтобы не расставаться со своим сокровищем. Вряд ли кто-нибудь любил что-либо так, как Томас любил своих солдатиков. И так, как его отец любил своего сына.

Присмотревшись повнимательнее, я заметила, что возле каждого предмета стояла написанная от руки карточка с его историей. Я бросилась читать остальные. На той, что относилась к банковской лампе[12] с плафоном из синего стекла, говорилось:

Для Аманды Гиллард, валлийской композиторши, музыка была всем. Закрывшись в своей комнате после работы, в ночной тишине при свете этой лампы она писала музыку. Она не могла позволить себе пианино, но оно ей было и не нужно, потому что она слышала музыку внутри себя. Аманда так и не осмелилась никому показать свои произведения. Она была так бедна, что ей пришлось продать все, что у нее было. Но она оставила эту лампу, и та сопровождала ее и в приюте для бездомных, и на улице. Благодаря щедрости некоторых благодетелей ей всегда удавалось найти способ включить эту лампу. Ее свет помогал ей играть про себя музыку – только так у нее получалось сочинять. Когда она умерла, о ее работах узнали и оценили их по достоинству.

Карточка, относящаяся к набору столовых приборов из серебра, гласила, что ими пользовалась «сама принцесса Сисси[13], когда гостила у маркизы Д’Аттилио в Вене в 1878 году».

Бабушка привела меня в место, в котором хранилось больше историй, чем во всех виденных мной местах, вместе взятых!

– Пойдем, мы там чай собираемся заваривать, – обратилась ко мне Дороти, подкравшись, пока я читала карточку, приставленную к группке китайских статуэток, обнаруженных на чердаке одного пятизвездочного отеля в горах. Так и не выяснилось, кому они принадлежали.

Я вздрогнула.

– Чай?

Дороти провела меня в подсобку, частично заставленную металлическими стеллажами, на которых хранились сломанные и потрепанные вещи, нуждающиеся в живительном прикосновении чьей-то ласковой руки. Как приятно было бы сесть и осмотреть их одну за другой. Дороти наверняка это почувствовала, потому что, налив воды в чайник и поставив его на плиту, она повернулась ко мне и сказала:

– Не хочешь помочь мне починить все эти чудеса?

По правде говоря, я бы очень хотела. Больше всего на свете. Но признать это значило бы потерять что-то настолько важное, чего я даже не могла уловить. Я и дома чинила вещи: так я заслуживала любовь своего отца.

Я огляделась вокруг, чтобы не отвечать сразу. В углу стояла кровать, застеленная лоскутным одеялом, рядом с ней, на полу, возвышалась стопка книг, увенчанная очками в красной оправе и бальзамом для губ, а у маленькой кухоньки стояла табуретка и старая школьная парта, которая служила столом.

– Похоже на хижину отшельника.

Она засмеялась.

– Ну, может, чуть-чуть. Но, к счастью, мы не на вершине горы и ко мне могут приходить гости. Так что я никогда не чувствую себя одиноко.

Она сказала это с какой-то грустью в глазах, но в то же время вся светилась счастьем, и это меня привлекало. Дороти казалась мне самым живым человеком из всех, что я до тех пор встречала.

Чайник засвистел.

– Боже мой! – воскликнула она, кидаясь его выключать.

Она долила в него холодной воды, помешала ложечкой, а потом достала из жестяной коробочки сухие листья, слегка подавила их в маленьком металлическом ситечке в форме шарика и погрузила этот шарик в чайник. Перевернув песочные часы и поместив их вместе с пятью разномастными чашками на поднос, она вынесла его к гостям. Не зная, что делать, я последовала за ней.

Дороти обслужила всех, включая меня. Чай был крепким и обжигающе горячим, без сахара. Все взяли по чашке, не переставая разговаривать, будто это был совершенно обычный повседневный ритуал.

Вошел юноша.

– Можно? – Он спросил это, уже оказавшись внутри, и сел в уголке.

– Милый, – ответила Дороти, – может, чаю?

Он отказался.

– Я больше не хочу жить. Сегодня суббота. А что по субботам делать одному?

– Дорогой мой, расставание подобно утрате… Отрицание, гнев, торг, депрессия… и в конце концов принятие. Если у тебя депрессия – значит, ты почти здоров, уверяю тебя.

Он нахмурился.

– Это не пройдет. Мне всегда будет ее не хватать.

– Некоторые вещи невозможно постичь разумом, – доставая из сумки колоду карт, вмешалась пожилая женщина, сидевшая на обшитом парчой кресле. – Подойди ко мне, я тебе расскажу, как и когда ты залечишь свое разбитое сердце.

На картах были нарисованы таинственные изображения: человек, подвешенный головой вниз, деревянное колесо, скелет, ангел, играющий на трубе…

– Иди сюда, – позвала меня тем временем Дороти из другого конца магазина.

На самой верхней полке серванта стояли два маленьких глиняных гуся. Она сняла их, чтобы показать мне.

– Мой отец говорит, что гусь – это животное, которое оберегает дом, – сказала я. – Он верит во все то, во что верили древние греки.

Дороти на мгновение задумалась.

– Да, это правда. Гусь защищает свой дом, но он всегда готов взлететь. И это прекрасно, – подмигнула она мне, прежде чем протянуть одну из фигурок. – Он отшельник, но хочет завести стаю. Здесь нет противоречия, если окружаешь себя правильными людьми.

Гусь был холодным, больше моей ладони. Я повертела его в руке, рассматривая каждую деталь.

– Они из Англии, их раскрасила одна женщина, оставшаяся вдовой в совсем юном возрасте. У нее жила целая сотня гусей, и она делала эти статуэтки, чтобы заработать на жизнь. Они выглядят одинаково, но на самом деле каждая из них уникальна.

Она была права. У моего гуся клюв был длиннее, чем у ее, а на шее была красная ленточка. Когда я протянула его обратно, она отказалась его брать.

– Оставь себе, – сказала она. – Покажи ему мир. А потом верни, потому что его место здесь.

Я покачала головой. Я не могла его принять. Я бы не смогла вернуться. Нас предупредили, что это была наша первая и последняя поездка в город: нужно знать, от чего ты отрекаешься, и навсегда забыть это.

– Когда ты вернешься, – продолжила Дороти, – здесь будет Маргарет, моя дочь. Это место перейдет к ней. Обещаешь, что будешь ей помогать?

– Я? – ответила я упавшим голосом. Как я могла такое пообещать?

– Ну же, пообещай, – подойдя к нам, вставила бабушка. – Подумай, как замечательно будет находиться среди всех этих вещей.

Но у меня и дома было достаточно вещей, которые нужно починить. Вещей, которые могли бы нас спасти.

– Если произойдет катастрофа…

– Да хватит уже с этими катастрофами! – вспылила бабушка. – Катастрофы, дорогая моя, происходят каждый день, и защититься от них никак нельзя. Нужно жить в настоящем. Только настоящее у нас и есть.

Мне стало стыдно за то, что я сказала, и за то, чему меня научили.

Потом бабушка взяла меня за руку.

– Пойдем, а то твой отец решит, что мы пропали без вести.

Я хотела ответить, что папа никогда бы не подумал, что я пропала без вести, потому что научил меня находить дорогу домой отовсюду. Но суть была в том, что мне было никуда нельзя.

7

Я поднимаю глаза к вывеске, что есть силы сжимая лямки рюкзака. «Новый мир». Лучи солнца, поднявшегося уже высоко, падают на побледневшие буквы, воскрешая в моей памяти тот единственный раз, когда я здесь была, за ручку с бабушкой, одетой в платье в сине-лиловый цветочек и туфли с закругленными носами.

Красная краска на оконных рамах потрескалась, внутри все покрылось толстым слоем пыли. Кажется, будто я заглянула в брошенный в спешке дом, где все осталось как было. Невыносимо представлять, как Дороти выйдет из темноты на порог. Быстро подсчитываю: нет, маловероятно, учитывая, что прошло пятнадцать лет, но все же не невозможно. Кого я на самом деле жду, так это ее дочь, Маргарет.

Столько лет я только и делала, что представляла этот момент, в глубине души опасаясь, что он так никогда и не настанет. Я балансирую на краю бордюра, кончики пальцев на тротуаре, пятки висят в воздухе, покачиваюсь вверх-вниз. В руке сжимаю фигурку гуся, с которой с тех пор не расставалась. В Крепости я прятала ее в шкафчике в ванной, а сейчас всегда ношу в боковом кармане комбинезона, завернутую в шелковый платочек.