Лоренца Джентиле – Магазинчик бесценных вещей (страница 26)

– Пусть только посмеют продать его кому-нибудь еще, я все тут сожгу, – разъяренно процеживает сквозь зубы табачник и, направляясь к выходу, проходит мимо меня. – Я думал, механики машины чинят, а не всякое барахло.

Он смеется над собственной шуткой, и в этот момент на меня обращает внимание отец Шерсти-С-Примесью-Шелка. Пытаясь сохранять спокойствие, я отрываю взгляд от статуэтки, но замечаю, как у меня напряглись мышцы шеи и ног.

– Вообще-то Гея не механик, – неожиданно вмешивается Шерсть-С-Примесью-Шелка. – Она реставрирует эти вещи. Ценные вещи.

– Избавьтесь от них, да поскорее. Мусорка за углом, – язвит табачник.

Как только он уходит, Шерсть-С-Примесью-Шелка обращается к отцу:

– Омерзительный тип. Еще и игровые автоматы…

– От тебя требуется не дружбу с ним завести, а сделку заключить. Чтобы продолжать наше дело, нам нужно зарабатывать. Думаешь, если закрыть все игровые автоматы, люди избавятся от всех пороков? Перестанут чувствовать неудовлетворенность и лелеять несбыточные мечты? Клиенты есть клиенты, надо уметь общаться со всеми.

Судя по тому, как она на него смотрит, она сама в шоке от того, что она в шоке. Как он мог такое сказать? Я хочу признаться ей, что мне тоже хорошо знакомо это чувство, но боюсь показаться слишком фамильярной. Мы с ней здесь исключительно по делу.

Шерсть-С-Примесью-Шелка обижается и уходит не попрощавшись, а я остаюсь и прячу глаза в пол. Слава богу, отец тоже решает уйти. Он достает из кармана ключи от машины, а потом оборачивается ко мне.

– Этот хлам действительно чего-то стоит? – Но прежде, чем я успеваю ответить, добавляет: – Может, этот тип дал не такой уж плохой совет. – И уходит.

Я остаюсь в магазине одна, с тяжестью на душе.

Пытаюсь примириться с тем, что только что услышала, но не могу. Да, возможно, какие-то потребности в людях искоренить нельзя, но ведь можно предложить им другие способы их удовлетворения. Мне хочется верить, что у красоты, добродетели и достоинства всегда есть шанс победить. Я не могу даже представить себе, что в этом месте, которое много лет работало под лозунгом второго шанса, может открыться заведение, которое не оставит шансов ни одному посетителю. Я не могу принять то, что отец способен так обидеть свою дочь, отказавшись даже выслушать ее.

Чтобы меня не поглотили эти мысли, я пытаюсь сосредоточиться на работе. Нужно оценить состояние всех предметов из дерева. Их очень много, и каждому нужно уделить особое внимание, но мой разум увяз сам в себе, преследуемый видением игровых автоматов, заполонивших магазинчик, и людей, которые нервно ходят туда-сюда с билетиками или пялятся в мониторы, пока электронные колокольчики раз за разом звонят и повторяют: «Вы проиграли. Попытайтесь снова, в следующий раз вам повезет больше», а потом объявляют результаты скачек, и проигравшие игроки в отчаянии разрывают билетики. Но все же голос внутри меня не сдается: может быть, я смогу это остановить? может быть, удастся убедить Маргарет?

Вдруг позади меня раздается стук в окно витрины. Я оборачиваюсь в страхе, что это Шерсть-С-Примесью-Шелка вернулась, чтобы меня прогнать, сообщить, что все эти прекрасные вещи окажутся в руках человека, который тут же их выбросит, и что сделка с табачником свершилась.

Но нет, это оказывается Присцилла.

– Захотелось зайти, спросить, как прошел разговор с англичанкой.

– Спасибо, он прошел гораздо лучше, чем мы ожидали. В воскресенье она должна сюда приехать… – Я улыбаюсь через силу. – Если кое-кто не уведет магазин у нас из-под носа. – И я машу рукой в сторону табачной лавки.

– Ох, этот, – бросает она сквозь зубы, – лучше держаться от него подальше.

– Только вот он хочет держаться поближе… Слушай, – мне вдруг приходит в голову одна идея, – тебе этот вопрос покажется странным, но у тебя не осталось от бывшего мужа хлопчатобумажных футболок?

– Осталось. Целая гора. Мятых и страшных, какие только он мог выбрать. Подойдут?

– Идеально.

26

По пути домой из магазина я осознаю, что мне все еще не пришло никакого ответа от моего соседа. «Поэт никогда не спит, но взамен он постоянно умирает». Может, он обиделся?

Он должен был понять, что это метафора, что поэт умирает в том смысле, что он исчезает, самоустраняется, оставляя кусочек себя в каждом новом стихотворении. По крайней мере, я это так понимаю. Есть либо поэт, либо поэзия – вместе они не существуют. Он назвал себя мечтателем, я назвала его поэтом. Наверное, он подумал: что этой девчонке от меня надо? Неужели нельзя просто вставить в уши затычки и дать мне спокойно расхаживать взад-вперед по ее голове? Однако же ходить он внезапно перестал.

Сегодня я видела, как он шел по двору и нес покосившуюся стопку больших и маленьких коробок. От чего они все? Что в них лежит? Я осталась наблюдать за ним в надежде, что я это пойму, а особенно – что он повернется и я наконец увижу его лицо, но, когда он это сделал, лицо его оказалось загорожено стопкой коробок. Какого цвета у него глаза? Что читается в его взгляде? Сколько ему лет? Почему он не ответил на мою записку?

Возможно, наша переписка на этом закончилась. Без всяких последствий. Вряд ли у него есть время на такие отвлеченные беседы, как наша. У него есть настоящая жизнь, ему нужно думать о реальных проблемах, о реальных возможностях. Поддерживать отношения с реальными людьми (хоть я и ни разу ни с кем его не видела), ходить на семейный обед по воскресеньям. А у меня…

Погрузившись в эти мысли, я открываю дверь и не замечаю, как наступаю на лежащую на полу записку. Как и предыдущая, она написана черными чернилами. Мое сердце пропускает удар и вдруг ускоряется, как лошадь, перед которой возникло неожиданное препятствие. Я смотрю вниз, не осмеливаясь нагнуться и поднять листок, пытаюсь расфокусировать взгляд, чтобы слова расплылись и я не сумела их прочитать. Что же он мог ответить? Наверное, что-то вроде: «Живи и дай жить другим. Закончим на этом наш разговор…»

Я снимаю рюкзак и, как обычно, кладу его в угол за дверью. Достаю из него двух кукол, которых нашла на улице. Помою их – и будут как новенькие. Домику Арьи нужны жильцы.

Я иду на кухню и мою руки. Мысль о том, что записка лежит на полу и ждет меня, пробуждает во мне одновременно и волнение, и радость. И не успеваю я как следует вытереть ладони о комбинезон, она уже у меня в руках.

«Бежать от смерти – значит бежать от жизни».

Мои опасения не сбылись: он не поставил в нашей беседе точку. Он мне ответил! Я не знаю, куда мне деть свое тело, хожу взад-вперед по коридору, без конца перечитывая цитату. «Бежать от смерти – значит бежать от жизни». Вспоминаю о Крепости. О том, как мы жили там столько лет, каждый раз придумывая новые способы избежать рока. Я бегу в мастерскую, достаю из ящика новую карточку с жирафами и хватаю перьевую ручку.

А я-то думала, что жить – значит отодвигать от себя смерть…

Не слишком ли это личное? Наверное, так отвечать опасно. Я перекладываю ручку из одной руки в другую, пытаясь отыскать подходящий ответ. «Бежать от смерти – значит бежать от жизни». Нужна нейтральная, но меткая фраза. Пока я над ней раздумываю, снова беру в руки его записку. И только сейчас замечаю заметку на обороте.

Мне нужно повесить на стену витрину, очень пригодилась бы твоя помощь. Я знаю, что ты в этом мастер.

Поднимешься, если есть желание?

Я перечитываю еще раз. Повесить витрину. Перед глазами сразу встает моя дрель. Какое нужно сверло и какой вид дюбелей? Витрина тяжелая. Но насколько? Зависит от того, что в ней будет храниться. Витрина? Зачем вообще ему могла понадобиться витрина?

«Поднимешься…» Поверить не могу, что он приглашает меня к себе. По работе. Доверяет мне, думает, что я смогу ему помочь. А если это просто дурацкий розыгрыш? Стоит ли рисковать? «У тебя нет оправданий, но ты все равно не живешь», – сказала мне недавно синьора Далия. Я перечитываю свой ответ – впрочем, не так уж он и плох. Он настоящий. Мой. Я делаю глубокий вдох, размышляю.

Наконец переворачиваю карточку и добавляю:

…но, может быть, лучше притянуть к себе жизнь.

Или повесить витрину.

Скоро зайду.

27

– Ку-ку! Можно?

Я вздрагиваю, испугавшись неожиданного голоса из-за спины. Оборачиваюсь и вижу Присциллу, которая только что бросила на пол посреди магазина целый пакет одежды.

– Делай с этим все что душе угодно!

– Ты моя спасительница, спасибо тебе.

Сегодня суббота, и я так волнуюсь, что даже забываю спросить у нее, как дела. План у меня такой: починить как можно больше вещей, чтобы магазин предстал завтра перед Маргарет в своем лучшем виде и мы убедили ее его выкупить.

– Bonjour![37] – здоровается с нами Аделаида, показавшаяся на пороге. На ней короткое белое платье с декольте в форме сердца и кроссовки цвета фуксии. Она машет нам рукой, а затем спрашивает у Присциллы: – Ты хозяйка Сахарка?

Присцилла кивает.

– Он сейчас у парикмахера… Стрижется чаще, чем я!

Аделаида с беспокойством оглядывается вокруг.

– Похоже, дел еще невпроворот, – говорит она, засучивая воображаемые рукава. – Какой у нас план?

Арья повторяет за мамой.

– Порвать на тряпки эти старые футболки и помыть, починить, навощить всю деревянную мебель, которая тут есть, – объясняю я, показывая сначала на мешок с пожитками бывшего мужа Присциллы, а потом на рояль, сервант, столики, стулья и табуретки.