Лоренца Джентиле – Книжный в сердце Парижа (страница 45)

В это восклицание я вложила все свои волнения и вернулась в хорошее расположение духа. Марта – порядочная женщина, это видно по ее глазам, к тому же акушерки не крадут детей.

Покинув Париж, мы вливаемся в поток автострады.

Марта рассказывает, что ее сына Лорана, тату-мастера, оставила девушка по имени Франсес, с которой у них родился сын Габриэль. Франсес бросила все и уехала в Канаду, не взяв с собой даже ребенка, которому на тот момент было чуть больше двух лет. Марта не может оставить работу, но она по мере возможности заботится о внуке, разъезжая туда и обратно из Гренобля. Теперь Лоран нашел другую девушку, Виолетту, на сей раз с психиатрическим заключением: у нее истерическое расстройство личности. Виолетта убеждена, что Габриэль – это ящерица, которую она мучила в детстве. Она перевоплотилась в ребенка и явилась в этот мир, чтобы ее преследовать.

– Значит, Габриэль теперь с тобой? – спрашивает Виктор, поворачиваясь в мою сторону.

– Чтобы отнять его у меня, Лорану придется переступить через мой труп, – отвечает Марта, в очередной раз убирая руки с руля.

– А знаете ли вы, что матери-крольчихи бросают своих детенышей на двадцать пятый день жизни? – спрашивает Виктор. – Тем самым они дают им больше шансов на выживание. Когда они покидают своих крольчат, снижается вероятность, что нору обнаружат хищники. А когда детеныши начинают сами добывать себе пропитание, они становятся сильнее и умнее.

– Это успокаивает, – вздыхает Марта. – В какой-то мере.

Меня начинает подташнивать: то ли от манеры езды Марты, то ли от сладковатого запаха в салоне, а может быть, потому, что я мчусь на юг страны, не имея возможности повернуть назад. И я уже не понимаю, в чем принимаю участие – в комедии, в триллере или, что еще хуже, все происходящее вокруг меня – реальная жизнь.

До развилки с Лионом остается полчаса, когда Марта приглашает нас переночевать у нее в Гренобле. Завтра, говорит она, нам будет легче найти попутку. Она с радостью примет нас у себя, ей никогда еще не приходилось подбирать автостопщиков, поездка пролетела в мгновение ока, а еще благодаря нам она увидела свои проблемы в новом свете. По крайней мере, она теперь знает, что у кроликов тоже случаются неприятности.

Ее великодушие меня поражает. Я уверена, что никогда бы так не поступила, и это заставляет меня задуматься о том, что я за человек и с какими людьми общаюсь. Но Виктору это кажется нормальным. Он благодарен, но не удивлен.

У туалета на заправочной станции мы думаем, что делать дальше.

– Мне страшновато оставаться в такое время на улице, – признаюсь я, стараясь не замечать вони, проникающей из-за двери уборной.

Но Виктор считает, что лучше всего подождать на заправке. Мы уже на полпути к цели, и найти отсюда попутку будет проще. Если водитель покажется нам подозрительным, мы можем просто отказаться. Кроме этого, если вдруг нам захочется поесть, попить или сходить в туалет, здесь имеются все удобства.

– А если мы не найдем попутку? – спрашиваю я. – Что мы будем делать здесь всю ночь?

– Тут есть скамейки. – Он треплет меня по волосам. – Сразу видно, что ты никогда не путешествовала автостопом, так ведь?

У меня не было опыта пребывания даже в отряде бойскаутов, что уж говорить об автостопе. Я совершенно к этому не готова.

Мы вышли подышать свежим воздухом. За световым конусом заправки, насколько хватает глаз, простирается тьма. В такой густой темноте может наступить конец света. Если бы передо мной сейчас развернули карту Франции, я бы понятия не имела, где именно мы сейчас находимся. Мне кажется, что я нахожусь в какой-то неопределенной плоскости, погруженной во вселенскую влагу. Вместо этого я предпочла бы ночь напролет глядеть на время, которое проецирует на стену будильник Бернардо.

– Мы сильно удлиним наш путь, если заночуем в Гренобле?

Марта останавливает машину на углу набережной, у небольшого дома, окруженного деревянным забором. К воротам выходит мужчина с аккуратными седыми усами, в изумрудно-зеленом джемпере и поднимает руку в знак приветствия. Это Морис, муж Марты. Он уже знает о нашем приезде.

– Bonsoir, – говорит он, открывая заднюю дверцу машины, и добавляет, как само собой разумеющееся: – Я приготовил жаркое.

Он выпускает внука из автомобильного кресла.

– Дедушка! – Малыш бросается ему на шею.

Мы ужинаем за столом из цельного дерева в центре уютной кухни в деревенском стиле. С потолка свисают ароматные травы и медные кастрюли всех форм и размеров. Когда Морис просит меня рассказать о себе, я затрудняюсь с ответом. Я больше не работаю в отделе маркетинга международной компании, не нахожусь в шаге от бессрочного контракта, не трачу время на судоку и не страдаю бессонницей. И даже не знаю, выйду ли я замуж и перееду ли в двухэтажный дом. Проговаривая эти слова, я испытываю смутное головокружение – возможно, это чувство страха. Это место внушает мне доверие, но кто же я на самом деле?

Морису же моя ситуация видится как прекрасная возможность. Он утверждает, что именно осознание того, чем мы не являемся, приближает нас к тому, что мы есть на самом деле. Я вспоминаю фламинго на вилле в Милане и то, что говорила мне тетя, когда я плакала.

Морис стал врачом очень поздно. Он бросил работу на кожевенном заводе отца и поступил в университет, будучи на пять лет старше своих однокурсников. На последнем экзамене даже преподаватель не смог удержаться от шутки в его адрес. И все же именно в больнице он почувствовал себя на своем месте. Там началась его настоящая жизнь, там он встретил Марту.

– Возьмем, к примеру, членистоногих, – говорит Виктор, – ракообразных, паукообразных, насекомых: когда они вырастают и уже не помещаются в свой панцирь, они покидают его и заменяют новым.

Но как узнать, что новый жизненный этап будет лучше предыдущего?

– Да ладно, хватит вам философствовать.

Марта отодвигает стул и встает, собирает со стола тарелки и, прежде чем поставить их в раковину, составляет стопкой. Я пытаюсь ей помочь.

– Единственная философская теория, которая по-настоящему имеет значение, – это сама жизнь, – говорит она, протягивая мне комплект полотенец.

После горячего душа в натопленной ванной комнате нас ждет диван-кровать со свежевыстиранными простынями и мягким одеялом, сложенным у наших ног. Это и есть настоящий дом.

Марта и Морис вместе с Габриэлем удаляются наверх. Я запираюсь в ванной и проверяю свой телефон. «Садовые работы идут нормально, но когда ты наконец вернешься?» – спрашивает отец.

Я завязываю волосы в низкий хвост и, хотя здесь нет пыли, заправляю его за воротник, как когда-то в библиотеке.

Виктор так и не удосужился помыться и, как обычно, в одежде, залез под одеяло. Я подвигаюсь на край, чтобы освободить ему место. Спрашиваю, хорошо ли он себя чувствует. Мне кажется, что эта семейная обстановка, в которой мне так комфортно, вызывает у него чувство неловкости. Я вспоминаю его мрачный вид на кладбище и выражение лица, с которым он пинал камни. Теперь я знаю, что тогда он думал о своей матери.

Виктор тоже много обо мне знает. Пожалуй, даже больше, чем Бернардо и Линда. Ему известно, что я не проходила прослушивание в академии, что в сумке я ношу морские водоросли и креветочные чипсы, что у меня нет слуха и что только на кухне я чувствую себя в своей стихии. Он видел меня без макияжа, с волосами без кератиновой обработки и в поношенной одежде. Он знает, что я специально опоздала на поезд, что ненавижу ходить в спортзал и не сижу на диете. Что я возненавидела брата, потому что он умер, и тетю, потому что только рядом с ней я чувствовала себя живой.

Я подвигаюсь ближе. Что я скажу родителям? Мама, папа, это Виктор. Он выгуливал собак, был сушильщиком рыбы, а теперь помогает пожилой писательнице разбирать архив?

– Как ты думаешь, я изменилась? – спрашиваю я. – С тех пор, как ты впервые меня увидел?

Но мне так и не удается об этом узнать: в мгновение ока дыхание Виктора становится тяжелым. Он заснул.

Вторник

34

Солнце щекочет мне веки. Я открываю глаза и вижу, что лежу на самом краю дивана-кровати, рядом со мной никого. Проснулась я в холодном поту: мне снилась моя прежняя жизнь. Утренняя спешка в офис, алоэ на столе, спрятанные в ящик стола пособия, выходные в Алассио. Я была у портнихи на примерке свадебного платья. Портниха говорила, что моя грушевидная конституция делает пошив платья невозможным. Я клялась, что сижу на диете – на водной диете. Питаюсь водой, исключительно водой! Должна же я во что-нибудь себя втиснуть… Но мама решительно качала головой. Из примерочной вышел хорек в белом галстуке-бабочке. «Даже Массимо мы подобрали наряд», – сказала я, но делать было нечего. Стилист с лицом Виктора отказался выполнять заказ.

– Хи-хи-хи! – доносятся визги из соседней комнаты.

Это, должно быть, Габриэль. Я ощущаю во всем теле тяжесть, как будто провела ночь, погрузившись в какую-то вязкую жидкость.

– Проснулась?

В гостиную входит Виктор с куском хлеба, на который намазано варенье, в руке.

Его настроение заметно улучшилось. После завтрака, который приготовила для нас Марта, мы собираем вещи. Морис предлагает показать нам Гренобль, но до Камарга целых три часа езды, и мы не знаем, как скоро сможем найти попутку.