Лоренца Джентиле – Книжный в сердце Парижа (страница 43)
В коридоре раздались шаги, но тут я заметила рамку из радики[77], вложенную между книжными томами. Я быстро достала ее, чтобы рассмотреть фотографию: на ней была изображена моя тетя. В длинной, развевающейся на ветру юбке, она держала за руку совсем еще маленького отца. Дверь открылась, и я едва успела спрятать снимок обратно.
Отец собирался сесть за письменный стол, но передумал и поставил стул рядом с кожаным креслом у окна.
– Давай сядем здесь, – предложил он.
Он сел и сжал руки, будто не в силах их расцепить. Может быть, этот жест помогает ему разбираться со сложными юридическими задачками? Я никогда не видела, чтобы он так делал дома.
В ожидании, пока отец заговорит, я рассматривала ковер кремового цвета.
– Тебе здесь нравится? – наконец спросил он.
Я увидела его в новом свете: передо мной сидел состоявшийся человек, который чувствует себя не в своей тарелке.
– Здесь очень… элегантно, – ответила я, не подобрав лучшего определения.
– Сегодня утром мы выиграли важное дело. Мне кажется, в моей работе много общего с театром. – Он прочистил горло. – Ты талантливая девушка. Я говорю это искренне. Не потому, что ты моя дочь.
Я не знала, что ответить, поэтому предпочла промолчать.
– Ты еще очень молода. Молодым людям свойственно увлекаться своими идеями. Я тоже через это прошел: было время, когда я мечтал стать математиком.
Отец встал и посмотрел в окно. Когда-то он окончил военное училище и сдал вступительный экзамен в Нормальную школу[78]. Ему хотелось расшифровывать окружающий мир с помощью теорем, наблюдать за ним через призму цифр. Но потом умер его отец, и бабушка осталась одна. Ее сестра жила в Париже. Чтобы стать ученым, нужно было пять лет отучиться в университете, после чего получить докторскую степень. Если бы отцу удалось стать лучшим среди сотен других претендентов, то, вероятно, ему платили бы стипендию, которой едва хватало бы, чтобы сводить концы с концами. Он раздумывал, сколько у него шансов, чтобы стать лучшим из лучших. Но потом он задал себе вопрос: а хватит ли у него сил двигаться дальше, не имея при этом возможности помогать своей матери?
Я никогда не слышала об этом раньше, отец не рассказывал мне эту историю. Мне стало ясно, что он хочет убедить меня в правильности своего выбора. Семья и стабильная работа – вот что сделало его счастливым.
– Твоя тетя живет иллюзиями. Ее не волнует, соответствуют ли ее представления реальности, а если и не соответствуют – тем лучше.
Ему на рубашку села муха. Как она сюда попала?
– Это ее образ жизни, она поступает так, как считает нужным. Но, Олива, поверь мне, это не приносит ей счастья. Твою тетю нельзя назвать счастливым человеком.
Отец снова сел напротив.
– Больше всего на свете я хочу, чтобы ты была счастлива.
В тот день мы в последний раз говорили с ним о Вивьен. А месяц спустя я уже поступила на юридический факультет.
Из аудитории напротив выходят несколько студентов, вместе с ними идет Одетта. Ей жарко, волосы завитками прилипли ко лбу.
– У нас был урок акробатики, в этом зале можно умереть от жары.
Среди ее спутников я узнаю участников вечеринки, все они одеты в черное. Африканская Золушка машет нам рукой. Домохозяйка-убийца с заливистым смехом откидывает голову назад.
Наконец в актовый зал вызывают Юлию. Она встает и, словно букет цветов, держит перед собой перчатки. Я следую за ней и несу через плечо ее сумку.
–
Актовый зал поражает своими размерами. В помещении светлый паркет, высокие потолки, идущая по периметру балюстрада, а позади виднеется закрытый занавес. Жюри состоит из трех человек: пожилого мужчины, женщины со стрижкой «гарсон» и молодого человека с голубыми глазами; они тоже в черной одежде. Из всех присутствующих лишь старший член жюри встречает нас улыбкой.
Юлия представляет меня и объясняет комиссии, что я не успела зарегистрироваться.
Они смотрят на меня в некотором замешательстве.
– Хорошо, – отвечает женщина, – обсудим это позже.
Она приглашает занять место сзади, а Юлия остается в центре зала.
– Юлия Фишер, – произносит женщина, сверяясь с лежащим перед ней списком. – Ты говоришь по-немецки, по-английски и немного по-французски.
– Совершенно верно, – отвечает Юлия, слегка прикоснувшись к животу.
– Что ты будешь исполнять?
– Монолог Соланж из «Служанок» Жене.
Женщина кивает.
– Можешь начинать.
Юлия садится на стул, надевает серьги фламенко и хозяйственные перчатки, делает глубокий вдох.
– «Вопите, если хотите. Вы можете даже испустить последний крик, Мадам! Наконец-то! Мадам мертва! Она лежит, распростертая на линолеуме… задушенная кухонными перчатками»[80].
Она разглядывает свои руки в резиновых перчатках цвета фуксии и продолжает монолог с нужной интонацией и соблюдением пауз, пока вдруг не забывает текст. Юлия бросает на меня испуганный взгляд. К счастью, я слежу за речью по оставленному ею сценарию, поэтому стараюсь как можно четче произнести слова губами, в надежде, что она сможет их разобрать. Трюк удался. Юлия подхватывает нить и, несмотря на произнесенную повторно реплику, успешно доходит до конца. Не считая этой маленькой оплошности, все получается даже лучше, чем на репетиции.
Посовещавшись между собой, члены комиссии поворачиваются ко мне.
– Подойди, пожалуйста, – приглашает меня голубоглазый парень.
Поезд на полном ходу совершает резкий поворот, мой желудок сжимается. Они смотрят на меня с нейтральным выражением лица. Я до последнего надеялась, что меня не вызовут.
– Имя? – спрашивает женщина.
– Олива Вилла. Родилась в…
– Об этом сообщишь потом в секретариат. Опыт работы в театре?
– Опыта нет.
– Кого ты будешь играть?
– Нину из «Чайки».
Женщина кивает и отмечает что-то на листе бумаги.
– Можешь начинать.
Я двигаю стул левее и присаживаюсь на край, слегка расставив ноги. Чтобы не смотреть на членов жюри, я пытаюсь сконцентрировать внимание на фрагменте стены над их головами. Я стараюсь ухватиться за простые детали: двигаю стул, поправляю платье, убираю волосы за уши.
Я с ужасом думаю, что от напряжения у меня может пропасть голос, но, как по волшебству, слова начинают выходить из меня легко и непринужденно, они вибрируют в воздухе, и мне начинает казаться, что их произносит кто-то другой. Страх бесследно уходит, я говорю так быстро, что перестаю различать происходящее. Я вижу только сидящего за столом Треплева, сад за окном, заброшенную сцену, гостиную Сорина, освещенную керосиновой лампой, снег и шубы. У моих ног лежит мертвая чайка. Чем дольше я говорю, тем сильнее вживаюсь в роль. Я становлюсь Ниной, ее слова принадлежат мне. Я играю для тети. Время как будто ускорилось, но монолог уже подходит к концу.
– «…И когда я думаю о своем призвании, – неожиданно для себя самой я поднимаюсь со стула, – то не боюсь жизни».
Прежде чем спуститься со сцены, я выдерживаю паузу.
Набравшись смелости, я поднимаю взгляд на преподавателей. Они по-прежнему сидят с непроницаемыми лицами. Кажется, лишь во взгляде старшего члена жюри промелькнула какая-то искра. Но только я пытаюсь ее разгадать, как нас уже благодарят и приглашают покинуть зал.
– Ну сколько можно вас ждать! – Виктор встречает нас во дворе школы.
Возможно, от избытка адреналина, от неожиданности встречи, а может, благодаря чувству глубокого удовлетворения, так или иначе, я позволяю ему себя обнять. Он пахнет землей, а не одеколоном, как Бернардо.
– Ну что, поехали? – спрашивает меня Виктор.
Только сейчас я замечаю объемистый рюкзак, лежащий у его ног.
– Я взял с собой спальный мешок: на случай, если придется ночевать на улице.
– Куда поехали, Виктор?
– В Камарг! Мы доедем на метро до Триумфальной арки и уже оттуда отправимся автостопом.
Я оглядываюсь по сторонам в поисках Юлии. Видимо, она ушла с Одеттой. При выходе из актового зала я сообщила ей, что она была великолепна и что ее непременно примут в школу. Она же ответила, что я просто создана для роли Нины.
– А еще я захватил зубную щетку и платье из твоего чемодана.
Из моего чемодана? Виктор рылся в моем чемодане? Неприятное чувство, вызванное чужим вторжением, вдруг сменяется неожиданно теплым и уютным ощущением близости.
– А как же пижама, маска для сна, беруши, лекарства, косметичка?