Лоренца Джентиле – Книжный в сердце Парижа (страница 19)
Лестница на станции «Сит
16
Пер-Лашез больше похоже на парк, чем на кладбище. Карта у входа помогает нам сориентироваться. Здесь похоронено множество знаменитостей: Мария Каллас, Пруст, Модильяни, Джим Моррисон, Колетт, Камю, Оскар Уайльд…
Надгробия имеют форму храмов и домов, многие из них украшены статуями. Здесь царит готическая, спокойная атмосфера. Я стараюсь не сравнивать это место с кладбищем моего брата, стараюсь не думать о том, что мы поедем туда второго июля. И меня охватывает грусть, когда я слышу негромкое пение Юлии:
–
Мы ищем могилу Эдит Пиаф. Я следую за своими новыми друзьями –
–
Солнце пробивается сквозь изумрудные листья и освещает мрамор надгробий, излучая тепло. Сладкие ноты песни эхом разносятся по кладбищу.
Я чувствую себя камнем, чувствую себя солнцем, чувствую себя деревом. На мгновение я даже не понимаю, как меня зовут. Да, собственно, и не хочу понимать.
Мне кажется, я плыву в каком-то далеком измерении, безо всяких ориентиров.
Мы прошлись по множеству дорожек, пока не оказались в дальнем углу кладбища. Внезапно перед нами открылся надгробный памятник Эдит Пиаф, выполненный из темного мрамора и покрытый цветами. Он не такой внушительный, как я ожидала, но в нем все равно есть что-то притягательное. Юлия предложила всем спеть хором. И я присоединяюсь, даже не зная слов, но ничуть при этом не стесняясь:
–
Бен кладет на могилу букет красных роз. Мы поем, на этот раз во весь голос:
–
Итак, я вновь оказалась в Париже, постоянно нарушаю правила без особой причины (например, перепрыгиваю через турникет в метро), а теперь могу вычеркнуть из списка желаний пение на улице, совершенно не заботясь о том, что подумают окружающие. Почему вообще считается, что на кладбище нужно хранить молчание из уважения к мертвым? Кто сказал, что им не нравится музыка? По словам известного астролога, чью статью я когда-то читала, тем, кто рожден под знаком Рака, нравятся песни о любви – я спою одну из них брату, когда вернусь. Может быть, я спою ему именно эту песню.
– Эдит… – Юлия склоняется над могильной плитой. – Я выражаю тебе свое почтение и смиренно прошу тебя разрешить мне исполнить одну из твоих песен.
Бен сжимает в воздухе кулак, призывая нас к тишине.
Мы замираем в ожидании. Ветер шепчет сквозь листву, издали доносится звук молитвы.
Я замечаю, что Виктор пинает камень, его лицо почему-то мрачнеет.
– Все хорошо? – шепчу я.
– Не волнуйся.
При всем желании, настаивать на своем тут точно нельзя. Кладбище – это свободная земля, где царит вечный покой, и право на уединение здесь сильнее, чем где бы то ни было. Я закрываю глаза: мне хотелось бы помолиться за брата, попросить у него совета, отдать свою жизнь в руки его неподвластной времени мудрости.
– Это она! – Бен торжествует, прерывая ход моих мыслей. Он указывает на маленькую птичку, защебетавшую на ветке рядом с нами. – «Пиаф» означает «воробышек». Эдит называли так, потому что она была очень худенькой. Она дарует тебе свое благословение!
Юлия с Беном ликуют. Я прикасаюсь к красным розам, чтобы слиться с этим чудом. Я тоже чувствую себя счастливой. Я ощущаю себя частью происходящего.
– А пойдемте есть мороженое и яблочный пирог? – предлагает Бен. Он знает одно место в Бельвиле[51]. Похоже, что в романе «На дороге» Керуак и его спутники едят яблочный пирог со сливочным мороженым в любое время дня и ночи. Он берет Юлию за руку и устремляется к выходу. Мы с Виктором присоединяемся к ним.
– Я уверена, что Ноа нравятся наши песни, – говорит Юлия.
Мы целый час провели в пристанище смерти и только тем и занимались, что прославляли жизнь.
– Она приехала! – восклицает тем временем Виктор.
Он получил сообщение от Чарли: тетя ждет меня в книжном магазине. Чтобы ускориться, Виктор предлагает взять напрокат велосипеды возле Муниципалитета. Я не садилась на велосипед с тех пор, как мне сняли с него задние колеса, но времени терять нельзя. К счастью, место, где можно взять их в аренду, находится в двух шагах от выхода. Мы прощаемся с Юлией и Беном; Виктор говорит, что дорогу обратно он знает.
Я сажусь на велосипед и, едва удерживая равновесие, следую за Виктором, который сломя голову мчится вниз по дороге. Мы едва не задеваем проезжающие мимо машины, я пытаюсь разогнаться, глотаю воздух. Париж. Я чувствую, как становлюсь с этим городом единым целым! Мы с Виктором заблудились, но быстро находим нужный маршрут. Мы едем и распеваем песни Эдит Пиаф. Мое платье в цветочек бьется на ветру и обнажает ноги. Я ощущаю необыкновенную легкость.
– Марэ![52] – объявляет Виктор – Бастилия! Отель-де-Виль!
Мы скользим вдоль бульваров, пересекаем Сену.
Когда мы прибываем к Нотр-Даму, я задыхаюсь, мое лицо багровое, а ноги затекли от напряжения. Виктор попросил меня припарковать велосипеды, а сам рванул к магазину. Когда я наконец догоняю его, он сообщает мне плохую новость. Тетя уже ушла.
– Но она оставила тебе это, – добавляет он, протягивая мне длинный узкий конверт, из которого росчерком шариковой ручки вычеркнуто название агентства недвижимости. Я стараюсь не показывать разочарования и то проклинаю тетю, то раскаиваюсь в этом. У меня горят щеки. В конверте лежат два билета в театр с наклеенным на них стикером:
– Ты полчаса на них смотришь, – говорит мне Виктор, поправляя берет. – Сделай уже что-нибудь.
Мы сидим на скамейке возле книжного магазина, я все еще верчу билеты в руках.
– Кто, черт возьми, такой Массимо? – спрашиваю я за неимением других слов.
– Кажется, это хорек.
– Хорек?
– Так Чарли сказал мне. Твоя тетя упомянула о каком-то хорьке.
Только хорька сейчас не хватало… У тети Вивьен никогда не было нормальных домашних животных. В период ее художественных изысканий она усыновила Магритта, попугая, которого научила говорить одну фразу – «Я не попугай» – и который умер от инфаркта после того, как его на месяц доверили соседу. В пору индуизма был Роджер – мышь, случайно убитая водопроводчиком. Затем она завела Манхэттен и Милуоки – двух рыбок фугу, которые никогда не сдувались (период жизни неизвестен). На этапе «Моя Африка» не обошлось без суриката Тимона, который сбежал, проделав дыру в стене, и хамелеона Сюзанны, которая так ловко маскировалась, что в один прекрасный день ее просто не нашли.
Теперь настала очередь хорька Массимо. Что за период сейчас у моей тети?
– И как так получилось, что она принесла билеты именно на «В ожидании Годо» – спектакль, на который собираются Бен и Юлия?
– Понятия не имею, но тем лучше, верно? Завтра утром ты будешь здесь, так что целый день вы проведете вместе. Ты все равно уедешь только завтра вечером: на сегодняшний поезд мест нет. – И добавляет: В любом случае Сильвия с ней знакома, Чарли сказал, что они разговаривали.
– Сильвия Уитмен? – Я вскакиваю.
– Попробуй у нее спросить, она сейчас наверху.
Сильвия сидит за столом в квартире своего отца. На ней платье цвета фуксии с короткими рукавами, волосы убраны под красный обруч. Розовый и красный, смертный грех, если судить по кругу Иттена. Как по мне, так эти цвета прекрасно сочетаются. Настолько хорошо, что я надеюсь, тоже выгляжу по крайней мере прилично.
– Привет, Сильвия. Не хотела тебя беспокоить… – осмеливаюсь начать я, поправляя заколку.
Она поднимает глаза, словно только сейчас заметила мое присутствие.
– Я хотела спросить… Чарли сказал, что вы с моей тетей… говорили?
На ее лице застыло вопросительное выражение – кажется, она сосредоточена на чем-то другом, потому что в течение нескольких секунд она как будто не узнает меня. Я все бы отдала за способность сохранять такое же самообладание, когда кто-нибудь прерывает меня на самом интересном месте.
Я объясняю, что мою тетю зовут Вивьен Вилла.
– А, Вивьен! – Она радостно распахивает свои голубые глаза. – Прошу прощения. Я и не поняла, что ты племянница Вивьен! Если честно, я всегда забываю, что она итальянка.
– Ты давно ее знаешь?
– Одно время она часто бывала здесь. Кажется, она отлично пишет.
– Я думала, что никто не захочет ее публиковать.
– Ну… это же не значит, что у нее нет таланта.