Лоренца Джентиле – Книжный в сердце Парижа (страница 21)

Это произведение с глубоким смыслом, объясняет Юлия, ведь оно не просто о служанке, убившей свою госпожу, но и о любом угнетенном, восставшем против своего угнетателя: о дочери, взбунтовавшейся против отца, о народе, оказавшем сопротивление захватчику.

– Власть заставляет нас думать, что существует только один взгляд на вещи. На самом деле единственно правильного пути не бывает. При любой власти неизменно возникает подражание ей и желание от нее освободиться.

Я обдумываю эту мысль. Здесь все настолько проницательны, что я чувствую себя все более глупой. Лучше мне вернуться в свой закуток, где самым большим событием будут вопросы Бернардо о питательной ценности свежей и замороженной рыбы, наставления моей мамы о периодичности смены постельного белья и просьбы Вероники поработать над компоновкой слайдов для ее презентации.

Бен утверждает, что она хорошо играет сумасшедшую, продолжает Юлия, но ей хотелось бы получить более беспристрастное мнение. Я предлагаю ей свою помощь и заверяю, что сделаю это с удовольствием. Я и правда была бы очень рада, если бы ее приняли в театральную школу.

– Юлия!

Из окна только что обогнавшего нас микроавтобуса выглядывает блондинка. Машина останавливается, и девушка выходит из нее, перелезая через сидящего рядом с ней мужчину. Она обнимает Юлию, Бена и Виктора, а затем обращает на меня глаза цвета зеленой листвы. У нее тонкие, как у фарфоровой куклы, черты лица и обтекаемые формы без острых углов.

– Меня зовут Одетта, – говорит она по-английски игривым тоном с сильным французским акцентом, предвещающим, что понять ее будет непросто.

– Одетта учится на втором, последнем, курсе «Лекок», – поясняет Юлия. – Это наша подруга.

Девушка отпускает микроавтобус, и мы идем дальше. Если я правильно поняла, Владимира и Эстрагона в сегодняшнем спектакле сыграют две актрисы – подруги Одетты.

– Так решила режиссер, потому что какая на самом деле разница, мужчины это или женщины? Они всего лишь загадка… человеческого существа, верно? – объясняет она.

– Наверное, ты хотела сказать «символическое выражение человеческого существа»? – поправляет Юлия.

– Именно. Существа в ожидании чего-то. Бога?

– В ожидании, что что-то произойдет. – Я сама удивляюсь, что произношу это вслух.

Одетта смотрит на меня, ожидая дальнейших пояснений, но я не знаю, что еще добавить. К счастью, на помощь приходит Юлия:

– Хорошо, что женщины тоже представлены в спектакле.

– Действительно. Это ритмичный выбор. – Одетта убежденно кивает.

– Удачный выбор, ты имела в виду.

Прямо у входа в театр мне звонит Бернардо. Даже не верится, что прошло уже три дня с момента нашего последнего разговора. Его голос кажется мне более звучным, а ломбардский акцент – еще более выраженным. Бернардо рассказывает мне о клиенте, пригласившем его в ближайшую субботу на вернисаж. Мы пойдем туда вместе, говорит он. А завтра утром он встретит меня на вокзале. И тут я понимаю: Бернардо не знает, что и сегодня вечером я не сяду на поезд. Он не в курсе просто потому, что я забыла ему об этом сообщить. Каким образом он мог себе представить, что вместо вокзала я отправлюсь на альтернативное представление «В ожидании Годо»?

– Все поезда переполнены из-за забастовки. – Я пытаюсь говорить спокойным голосом.

Я смотрю на движущихся передо мной людей. Виктор идет развалистой, нескладной походкой, то и дело оборачиваясь, чтобы удостовериться, что я рядом.

– Бернардо, жди меня в среду, – добавляю я.

Следует долгое молчание. Я пытаюсь предугадать его ответ, но мой разум буксует.

– Твои родители уже в курсе? – спрашивает он наконец.

Я говорю, что да.

Он, должно быть, задается вопросом, почему я ждала целый день, прежде чем сообщить ему, и я молюсь, чтобы он меня об этом не спросил. Потому что ответить мне нечего.

18

Всех зрителей одновременно запускают в зал в последнюю минуту. Занавес отсутствует. На сцене, залитой оранжевым светом, находится пальма и две девушки в купальниках – и больше ничего.

Двадцать лет назад, во время трансляции фильма «Леди Оскар», тетя выключила телевизор на самом интересном месте, заявив, что отвезет меня в театр. В тот вечер давали пьесу Чехова «Чайка». «Его произведения – переломный момент в мировой драматургии», – взволнованно объясняла тетя; пришло время и мне познакомиться с ними. Тогда у нее был русский период: она ходила в меховой шапке, пекла блины с икрой и читала только Анну Ахматову, Нину Берберову и Марину Цветаеву. Их книги были разбросаны по полу моей комнаты, которую я делила с тетей, когда она приезжала к нам в гости, – строгие обложки болотных и коричневых тонов, на которых чаще всего изображались длиннобородые мужчины в шубах и раздавленные горем женщины, сидящие в полутьме или при тусклом свете свечи.

Я никогда не была в театре, и при мысли об этих людях на обложках русских книг мне становилось страшно, но потом я все-таки решила довериться тете. Она оделась для выхода в свет: переливающееся шелковое платье и красная помада, волосы собраны в пучок. А я выбрала милое платьице с блестками, которое тетя подарила мне для первого причастия, а мама носить запретила.

– Прекрасно выглядишь, Олива! – воскликнула Вивьен, увидев меня. – Именно так и нужно одеваться в театр.

Она надела шапку и шубу, и мы сели в автомобиль. Это была машина моего отца, на которой она уже успела попасть в пару аварий.

– И где здесь сцепление? – спросила меня тетя, растерянно глядя на педали.

Она водила машину только у нас в гостях, и то не всегда, а память ее довольно избирательна. Я понятия не имела, что такое сцепление, но наконец после пары резких рывков тетя его нашла. Несмотря на то, что мы несколько раз глохли на светофорах, и на несколько гневных тетиных выпадов в адрес автомобилистов, обгонявших нас с громкими гудками, мы добрались до места назначения в целости и сохранности.

Тетя не успела купить билеты заранее, но места еще были. «Сила судьбы!» – произнесла Вивьен, вызвав улыбку у дамы на кассе.

Сцена, возвышаясь над партером, занимала центральное место в зале: бархат, мерный гомон, посетители обмахивались программками, как веерами, сверкающая люстра, старинные зеркала – этот мир не был похож ни на что мною ранее виденное. Вот-вот должно было начаться что-то магическое, даже сакральное, восхитительное или пугающее.

Занавес поднялся, и открылся вид на пустое и довольно невзрачное пространство, в котором перемещались актеры, одетые в точности как персонажи на обложках тетушкиных книг. Они странно разговаривали и говорили непонятные вещи. Но как они это делали! Опустившись в мягкое красное кресло, я с чувством первобытного наслаждения наблюдала, как они спорят, любят друг друга и страдают. Я была там единственным ребенком и чувствовала свою значимость: я присутствовала на спектакле, который стал переломным моментом в мировой драматургии, что бы это ни означало.

Когда снова зажегся свет, я заметила, что тетя плачет.

– Пойдем чего-нибудь выпьем, – предложила она, вытирая глаза уголком шали.

Сидя в буфете (мне – вода с мятой, чистая водка – для нее), она беседовала со мной, как со старым другом: она знала, что поход в театр пойдет ей на пользу, так как театр – это зеркало души. Там, на сцене, были мы. Мы. Понимаю ли я?

Но нет, я не понимала… То, что я видела, было необыкновенно, я этого никогда не забуду, но все эти персонажи показались мне во всех отношениях чуждыми. Чуждыми, да еще к тому же и экстравагантными!

– Да, на сцене они были в костюмах, – примирительно ответила тетя, – потому что принадлежат другой эпохе, но их боли и радости схожи с нашими, дорогая Олива.

Тетя говорила, что, как и Нина, чувствует, будто ее призвание на самом деле таковым не является. Но она не в силах от него отказаться. Она пишет одну и ту же книгу уже более двадцати лет, и зачастую на поиск одного-единственного слова у нее уходит несколько дней. Она думает только о литературе, об истории, ради которой она жертвует всем; сочинительство конкурирует с жизнью и побеждает, заставляет ее пренебрегать личными делами, мешает создать семью и удержаться на работе. История все не выходит, а жизнь ускользает, течет мимо, меняется, предает ее. История отказывается ложиться на бумагу. Возможно, ей так никогда и не удастся опубликовать рукопись.

Я хотела бы дать ей совет, но мне было десять лет, мне еще предстоял экзамен за пятый класс, на мне платье, которое я собиралась надеть на первое причастие, шерстяные носки и туфли без каблуков. Я никогда не была в России, и, наблюдая слабость моей тети, я чувствовала себя совсем ничтожной. Меня ужасала мысль, что в этом возрасте можно чувствовать такую растерянность. Все взрослые вокруг меня были похожи на моих родителей: они довольны жизнью, их кредо – испытывать чувство удовлетворения. Они считали, что, если тетя потерпела неудачу на литературном поприще, ей давно следовало бы отказаться от своих амбиций и смириться, – их слова долетали до меня, когда я подслушивала у двери спальни.

Теперь-то я знаю, что она никогда не смирится. Но как раз в тот момент, когда я тоже начала грустить, тетя радостно произнесла: «Я могу звучать трагично, но это не так. Увлечение придает жизни смысл, помогает чувствовать себя по-настоящему живым, это тот источник, из которого всегда можно испить. Поверь мне, лучше иметь пристрастие и не чувствовать себя достойным его, чем не иметь ничего и прожить скучную и банальную жизнь».