Лоренца Джентиле – Книжный в сердце Парижа (страница 14)
– Это приятно, – отвечаю я. – Но дома их никто не ест, поэтому я больше не готовлю.
– Жаль. А я бы ел.
Осталось только два пирожных, и наши пальцы соприкасаются, когда мы тянемся к ним. Я позволяю смущению утихнуть, а затем указываю на его телефон и спрашиваю, нет ли случайно каких-нибудь новостей от тети. Кажется, нет.
Сейчас воскресенье, вторая половина дня, у меня на совести двенадцать съеденных «макарон», а в придачу я имею слабый характер и почти наверняка конституцию по типу «груша». Я сижу на мосту, который, возможно, скоро рухнет, тетя продолжает держать меня в напряжении, и я волнуюсь. Чтобы как-то приободрить себя, я решаю поговорить о ней. И хотя Виктор меня ни о чем не спрашивал, начинаю рассказывать – к моему великому изумлению, на свободном английском. Он смотрит на меня спокойно – похоже, он не особо стремится к тому, чтобы разговор сфокусировался на какой-то теме, куда-то зашел, завершился. И тут я начинаю говорить о театре, да так, что не в силах остановиться. Рассказываю о спектаклях, которые смотрела, о своем увлечении сценой, почти равном увлечению кондитерским делом, рассказываю, что продолжала думать об этом даже после исчезновения тети, что практиковалась тайно и что после лицея пошла на прослушивание в Академию актерского мастерства, но меня туда не взяли.
Виктор слегка разочарованно кривится, однако небо не падает нам на головы, мост не обрушивается, воздух, которым мы дышим, все еще полон кислорода. Я призналась во всем и до сих пор жива. Только вот почему я призналась в этом именно ему?
– В общем, ты сдалась, – говорит он.
– Было бы глупо упорствовать.
– Не знаю. До какого момента упорствовать – глупо?
Мы молчим. Действительно, до какого момента?
– Однажды я посмотрел это слово в словаре, – говорит он. – Упорство можно толковать двойственно: как ригидную закостенелость и как настойчивость в достижении поставленных целей.
Вопрос в следующем: как нам понять, какие цели ставить? В этом деле я доверяла своему отцу. Разве наши родители не знают больше, чем мы? Они знают нас лучше, чем кто-либо другой, наблюдают за нами задолго до того, как мы понимаем, что находимся под присмотром. У них должно быть четкое представление о том, какой выбор для нас лучше. Мне хотелось спросить, согласен ли Виктор с этим, но что он подумает? Он моложе меня, но кажется гораздо более зрелым. Уверена, уж он-то делает выбор самостоятельно. А я – в тридцать лет все еще говорю о родителях! Как минимум он назвал бы меня католичкой. Кроме того, мне не хотелось упоминать брата.
– И что было потом? – интересуется Виктор.
Я стараюсь не обращать внимания на скрип деревянного моста, раздающийся всякий раз, когда кто-то проходит мимо. Стараюсь не думать о реке, текущей под нами, и моих скудных навыках серфинга.
– Я поступила на юридический факультет, чтобы стать адвокатом, как мой отец, но не сложилось. Поэтому я перешла на экономический факультет. А сейчас работаю в маркетинге.
Виктор говорит, ему жаль, что я оставила свои театральные попытки. Но я уверяю его, что и так счастлива.
– Ты? – Он смотрит на Сену под нами.
– В сентябре я выхожу замуж.
Виктор смотрит на мое кольцо.
– Такое большое, как глаз акулы-молота.
– Разве это называется не рыба-молот?
Выясняется, что рыба-молот – самая крупная разновидность семейства молотоголовых акул. Считается, что она видит лучше, чем другие акулы, благодаря расположенным по бокам головы глазам. На самом деле это происходит благодаря ампулам Лоренцини – особым органам чувств, с помощью которых она может улавливать излучаемые добычей электрические поля и даже находить спрятанных в песке скатов. Виктор несколько раз задается вопросом, не спрятан ли где-нибудь и у нас подобный орган, способный улавливать импульсы электрического поля сердец других людей. Он считает, такое возможно. Электрическое поле сердца самое мощное в нашем теле, объясняет он, в пять тысяч раз сильнее, чем поле мозга.
Мне всегда нравились подобные теории. И Виктор с его круглыми глазами, освещенными весенним солнцем, вдруг кажется мне красивым. Да, я нахожу его привлекательным, несмотря на то, что он забавный и у него непропорциональные, будто не до конца сформированные черты лица.
Я призналась ему в том, о чем никогда не говорила с Бернардо, сама не понимаю почему.
– В любом случае у тебя, должно быть, очень богатый парень. Он адвокат?
– Откуда ты знаешь?
– Ты же у нас эксперт по судоку: любишь, когда все логично…
– А ты? – спрашиваю я. – Какая у тебя семья?
Он пожимает плечами, запрокидывает голову, цокает языком.
– У меня нет семьи.
13
Весенний воскресный день, часы показывают три сорок пять. Мой отец, должно быть, сейчас работает в кабинете или что-то читает, сидя в велюровом кресле в гостиной. Мне хотелось бы спросить его, слышал ли он когда-нибудь об ампулах Лоренцини. Действительно ли у нас есть секретный орган, способный улавливать электрическую активность чужих сердец и даже «зарытые в песок» настроения?
Ощущал ли кто-нибудь энергию моего сердца? К примеру, вечерами в гостиной, когда я притворяюсь, что решаю судоку, хотя на самом деле представляю себя на краю пропасти, в которую хочется прыгнуть. Или в офисе, когда коллеги шутят и смеются возле кофейного аппарата, а мое единственное желание – провалиться под линолеум, чтобы только не встречаться с грядущим, в котором у меня не будет выбора. Или когда мать смотрит в тарелку и говорит, что не голодна. Если электрическое поле сердца на самом деле существует и мы способны его чувствовать, но при этом моего поля никто не ощущает, значит ли это, что я слишком глубоко закопалась в песок?
Почему мне всегда хочется казаться счастливой?
Я спросила бы у отца еще кое-что: где сейчас может быть моя тетя? Я бы призналась, что нахожусь здесь ради нее, если бы не знала, что он расстроится из-за этого надолго – может быть, навсегда.
– Попробуем еще раз? – спрашивает Виктор, уже держа указательный палец на дверном звонке.
На этот раз домофон издает свистящий звук.
–
Свист переходит в металлическое жужжание.
– Это Олива! – говорю я по-итальянски.
Вроде бы слышен голос, но ни интонации, ни слов разобрать невозможно. Дверь открывается. Мое сердце стучит все быстрее.
Сырой дворик остался прежним: стены увиты плющом, а в углу, возле мусорных баков, припаркованы велосипеды. Я вспоминаю дорогу – и поворачиваю налево. Виктор следует за мной по неровным ступеням большой и скользкой каменной лестницы. Мы доходим до пятого этажа, сворачиваем в низкий покосившийся коридор и останавливаемся перед дверью квартиры. Она наполовину открыта.
Стук сердца отдается в ушах так сильно, что я не слышу слов, которые произносит Виктор. Когда дверь вдруг открывается полностью, мы видим на пороге высокого мужчину средних лет. Судя по чертам лица, он индус.
–
Я объясняю ему по-английски, что ищу Вивьен. Вивьен Вилла.
– Вивьен! – Лицо мужчины озаряет улыбка, глаза ползут наверх. Он раскрывает объятия: –
Я неуверенно смотрю на Виктора, но мужчина уже сделал несколько шагов по коридору, повернувшись к нам спиной.
– Ты знаешь французский? – шепчу я.
Виктор кивает, хотя вид у него не слишком уверенный.
Мы входим в узкий коридор, который ведет в небольшую гостиную. Я сразу понимаю, что квартира заполнена десятками написанных маслом разного размера картин с птицами различных видов. Мужчина передвигает несколько холстов, чтобы освободить нам место на диване.
Он жестом предлагает нам сесть, а сам остается стоять.
– Прошу прощения, – говорит он. – Здесь тесновато.
К моему облегчению, он сказал это по-английски. Послеполуденное солнце заливает комнату, и почему-то мне становится легче. Я смотрю в окно: когда я была маленькой, я представляла себя летающей на планере над этими крышами. Теперь мне становится страшно от одной только мысли об этом. На всякий случай я делаю три быстрых вдоха.
– Колибри Елены! – восклицает Виктор, указывая на крошечную синюю птичку на холсте.
Хозяин дома, кажется, удивлен.
– Верно,
– Это ваши? – спрашивает Виктор.
Мужчина кивает и застенчиво улыбается, глядя на нас.
Птицы парят на цветном фоне, который выполнен в стиле, похожем на фовизм. Вивьен постоянно говорила о нем: неправильные пропорции, несочетающиеся цвета, размытые очертания, отсутствие перспективы – все это, по ее мнению, давало невероятный эмоциональный заряд. Созерцание работ Матисса и Дерена наполняло ее «первозданной радостью». Однажды она подарила мне каталог с какой-то выставки, и я до сих пор листаю его, когда мне грустно.
– Вы когда-нибудь рисовали фламинго? – спрашиваю я.
– Когда-то я написал на огромном холсте композицию из пяти или шести фламинго, – отвечает художник. – Но я продал ее. Уже не помню кому. Всегда забываю, кому продаю свои картины. Соматизация расставания. Но если тебе нравятся фламинго, ты обязательно должна посетить Камарг[43].
– Мое любимое животное –