Лоренца Джентиле – Книжный в сердце Парижа (страница 15)
– Прекрасная метафора для нашего внутреннего Я. – Мужчина оживляется. – Иногда оно всю жизнь спрятано где-то глубоко, но если вы все-таки до него доберетесь, то обнаружите, что оно до сих трепещет и жаждет вас удивить.
– Моя тетя живет здесь, с вами?
Может быть, она там, в спальне, или в крохотной ванной, похожей на санузел под палубой корабля.
Художник с высоты своего почти двухметрового роста качает головой.
– Ее здесь нет? – вздыхаю я.
Вместо ответа он предлагает нам кофе. Мне хочется отказаться, но Виктор охотно соглашается.
– Моя тетя жила здесь… – настаиваю я, следуя за хозяином дома до порога маленькой кухни. – И раз ее фамилия до сих пор значится на домофоне…
– Расскажу тебе одну занятную историю, – говорит он, орудуя кофеваркой.
Я вижу зарядное устройство, подходящее моему телефону, и хозяин разрешает мне им воспользоваться. Пока я втыкаю вилку в розетку, художник объясняет, что всю жизнь мечтал о собственном доме, но, как мы знаем, зарабатывать на жизнь искусством непросто.
– Пока кто-то важный не заявит, что ваши картины чего-то стоят, для других они не будут иметь никакой ценности. Почти никто не доверяет собственному мнению. И мало кто верит в интуицию. Но твоя бабушка, например, одна из них.
– Моя тетя.
– Прости, твоя тетя.
Когда они познакомились, рассказывает он, Вивьен сразу же заинтересовалась его творчеством, посетила мастерскую и купила картину по ею же назначенной очень высокой цене.
– И успеха она достигла именно благодаря тому, что доверяет своей интуиции.
– Успеха?
Для меня это новость. Какого еще успеха? И связано ли это с ее исчезновением?
– Мы с Вивьен сразу поняли друг друга. Я уехал из Бомбея, когда мне было всего восемнадцать, и больше туда не возвращался. Мои родители, наверное, думают, что я умер. Возможно, они и сами уже умерли. Страшно это говорить, но мне все равно. Они не верили, что я смогу стать художником. В нашей касте никогда не было художников. Родители не верили и во многие другие вещи, которые меня касались. Они хотели, чтобы я был другим. Я не имел свободы быть самим собой. И этим они убивали меня.
Кофе начинает закипать, хозяин наливает его в три желтые чашки и ставит их на поднос. Я иду за ним обратно в гостиную, где Виктор рассматривает полотно с изображением аиста.
– Потом я наконец-то начал понемногу зарабатывать своими картинами, но на заре чего? Моих сорока? Тогда я стал искать съемную квартиру поближе к центру. Твоя тетя предложила мне это жилье. Она к тому времени уже решила переехать и купить себе что-нибудь в другом месте, потому что владелец отказался продавать ей эту квартиру. Вивьен хотела передать эстафету тому, кто этого заслуживает, и выбрала меня.
Моя тетя купила дом в Париже? Я боюсь, что он потеряет нить повествования, поэтому не смею перебивать. К тому же мне не хочется, чтобы он догадался, что я совсем ничего о ней не знаю. Точнее, знаю все меньше и меньше.
Художник объясняет, что, как только он переехал сюда, сразу позвонил администратору жилого комплекса в Нормандию, желая получить такую же, как у других жильцов, латунную табличку на домофон и на почтовый ящик. Его заверили, что все пришлют в течение недели. А пока он написал свое имя на стикере и приклеил его на почтовый ящик, чтобы закрыть фамилию тети. Однако следующим вечером стикер пропал. И так несколько дней: утром он клеил стикер, а вечером его уже не было. Через несколько недель ему позвонили из компании, производящей таблички. «Ваше имя есть на почтовом ящике? – спросили его. – Иначе вы не сможете ничего получить».
Он смеется с каким-то свистом.
– И знаете, что я сделал?
– Вы лично поехали за табличкой в Нормандию?
– Да нет… проще, – отвечает художник, выпив кофе одним глотком. – Я сменил имя. Если гора не идет к Магомету… Чувствуете менталитет художника? Я добавил «Вилла» к своей фамилии. Мне кажется, это придает ей что-то экзотическое. Итак, теперь меня зовут Аалок Кумар Вилла.
– Звучит здорово, – говорю я.
– Спасибо. Я очень это ценю. Ценность имеет только то, что вы выбираете сами.
Я замечаю, что экран моего телефона засветился.
Я вижу его как наяву: он ходит взад-вперед по гостиной своего дома на побережье, в свитере нежно-голубого цвета поверх полосатой рубашки, запустив руки в свежевымытые волосы. И как я провела все утро без мобильного телефона, ничуть по этому поводу не беспокоясь? Я отвечаю ему, что все идет отлично. Так, что даже сама немного в это верю.
– У вас случайно нет номера моей тети? – спрашиваю я Аалока.
– Насколько я помню, у нее нет телефона.
Я должна была это предвидеть: телефона у нее не было никогда.
– А ее новый адрес?
– Адрес Вивьен?
Аалок чешет затылок, открывает пару ящиков, достает блокноты. Просматривает стопку бумаг под столом, но адреса не находит.
– Приходите в среду на мою выставку на улице Дофин, здесь неподалеку. Она, наверное, тоже будет там.
Я вынуждена ответить, что уезжаю сегодня вечером и мне нужно найти ее раньше.
– О, не волнуйся, дорогая. Если это твоя карма, ты найдешь ее.
Мы благодарим его и прощаемся.
Я пытаюсь побороть разочарование, поднимающееся внутри меня, как прилив, думаю о жизненном серфинге, доске и тесном комбинезоне. Виктор напевает мелодию из сериала «Она написала убийство» – возможно, чтобы поднять мне настроение. Но это срабатывает только наполовину.
– Мы найдем ее, – уверяет он. – Вот увидишь.
Мы идем по улице Сен-Андре де Ар, когда приходит сообщение от Чарли.
– Он заметил даму, ожидающую кого-то на скамейке, – резюмирует Виктор, ускоряя шаг. – Он подумал, что это просто одна из
Виктор переходит на бег. Я пытаюсь не отставать, но он идет слишком быстро, и я теряю его из виду. Натыкаюсь на туристов, в последний момент огибаю склонившуюся над тростью старушку, смотрю по сторонам в поисках седовласого каре, умных глаз, прямого носа, тонких губ, худой проворной фигуры… Тетя? Что значит
Я совсем запыхалась, когда добежала до книжного. Виктор уже был на месте.
– Она оставил это. – Он машет листком бумаги.
Это длинный продуктовый чек, сложенный гармошкой. На обратной стороне написано:
Почерк становится все мельче.
Я перечитываю записку. Завтра? Увидимся здесь, завтра? Но завтра я уже уеду. Меня ждут родители, меня ждет Бернардо, на меня рассчитывают в офисе. Паника нарастает.
– Слушай, это же прекрасно! – восклицает Виктор. – Ты обязательно должна побывать в «Буйон Шартье». Там дешево, но так же элегантно, как в «Кафе де Флор». Может, там нам что-нибудь расскажут о твоей тете. Если твой поезд отправляется в одиннадцать, мы можем пойти туда в восемь. А дальше ты сама решишь, уехать тебе или остаться. Если надумаешь уехать, в десять часов я отвезу тебя на вокзал. Кстати, сейчас твоя очередь.
– Моя очередь?
Я совсем забыла, что в обмен на ночлег полагается работать два часа в день. Я так нервничаю, что мое единственное желание сейчас – вечно взбивать яичные белки с сахаром, но вместо этого мы вернулись в книжный магазин, и Майя, сменившая Чарли, отправляет меня в отдел битников: я должна удостовериться, что все книги расположены в алфавитном порядке, и выставить наиболее интересные на первый план.
– Наиболее интересные? – повторяю я, но Майю вызывают на кассу, и она убегает.
И как узнать, какие из них наиболее интересные?
14
– Она довольно грубо написана, но тебе понравится, – говорит Виктор, цепляя раковину улитки щипцами и вставляя в нее вилку с двумя зубцами, чтобы добраться до содержимого.
Он имеет в виду книгу, лежащую на столе. Я купила ее в магазине «Шекспир и компания», прежде чем навсегда с ним распрощаться.
Как только мы вошли в «Буйон Шартье», то сразу попросили позвать владельца. Сегодня его нет на месте, но он оставил указания: наш ужин оплачивает мадам Вивьен.
– Вы ее знаете? – почти умоляюще расспрашиваю я официантов за стойкой на ломаном французском.
«Тетя часто бывала здесь, – рассказывают они, – с одним господином». Что касается периода, здесь версии официантов расходятся: кто-то говорит, что это было всего два-три года назад, а кто-то утверждает, что гораздо раньше.
– И с тех пор она сюда не приходила?
Несколько раз, но всегда одна. Она оставляла щедрые чаевые и никогда не заказывала