Лоренца Джентиле – Книжный в сердце Парижа (страница 13)
Она подарила мне огромную, размером с Библию, книгу рецептов на французском языке, чтобы всякий раз во время ее приездов мы готовили что-нибудь вместе. Мы месили бы тесто, пекли, украшали и дегустировали классику французской кухни, и к совершеннолетию я бы полностью освоила азы профессии. И если раньше я представляла себя героиней фильма про Белоснежку, в белом колпаке, с волшебной палочкой, готовящей идеальные десерты при помощи оленей и птиц, то тогда я обнаружила, насколько на самом деле сложно кулинарное искусство. Но вместе с тем я также осознала, насколько оно мне нравится.
«Это будет похоже на пир Бабетты!»[40] – щебетала тетя. Но все мои мечты рухнули в июне 1994 года, когда родители запретили мне поступать в школу гостиничного бизнеса. Неужели я действительно хочу прожить такую жизнь? Просыпаться на рассвете, возиться с постоянными причудами клиентов и при этом зарабатывать гроши? Носить одежду 52-го размера?
Конечно нет. Поэтому мне остается восхищаться кулинарным искусством лишь со стороны.
Мы пересекаем бульвар Сен-Жермен, выходим на улицу Дю-Фур и поворачиваем налево.
Рю Принцесс – узкая улица с красивыми домами и бутиками за яркими витринами. Сердце бьется в ритме крещендо. Мне кажется, что Вивьен сейчас выйдет из дома в соломенной шляпе не по размеру и с плетеной корзиной в руках, из которой торчит багет, а внутри немного сыра, ветчины, винограда и бутылка розового вина. В точности как двадцать четыре года назад, когда она повезла нас на пикник в Венсенский лес, потому что у нее был период авторского кино и она только что посмотрела «Загородную прогулку» Ренуара.
– Вилла? – спрашивает Виктор, читая фамилии на домофонах.
– Звони!
Виктор нажимает на звонок. Ничего не происходит.
– Попробуй еще раз, – прошу я.
Я отступаю на несколько шагов, чтобы посмотреть на окна. Квартира находится на верхнем этаже, в помещении для горничной.
В тетиной квартире тесно, как в лодке, поэтому мы с родителями, когда приезжали в гости, всегда ночевали в гостинице. Окна закрыты, но стекла кажутся чистыми, а с балюстрады все еще свисает красная герань.
Из домофона не доносится ни звука. Виктор предлагает немного прогуляться и попробовать зайти позже. Пока можно выпить кофе в «Кафе де Флор»[41], как это делали Аполлинер, Симона де Бовуар, Пикассо и Жак Превер.
Я следую за ним вприпрыжку через квартал Сен-Жермен. Улицы заполнены туристами и семьями. День душный, почти летний. Вывеска «Кафе де Флор» выделяется среди утопающих в зелени висячих ваз с цветами. На веранде расставлены круглые столы с красными и белыми соломенными стульями; внутри же все оформлено по стандартам парижских кафе: мягкие красные диваны, столы из красного дерева и настенные лампы в стиле ретро; посетители – в основном туристы, парочки на первом свидании, мужчины и женщины, сидящие над раскрытыми газетами, и романтики, пишущие что-то в блокноте.
Я представляю себе Генри Миллера и Анаис Нин, сидящих за одним из этих столиков, и вспоминаю вчерашние разговоры об их теории свободы: они всегда были верны себе, ничего не планировали, писали о том, что чувствовали, при этом рискуя потерять все, что имели. «Если ты сделаешь так, как велит внутренний голос, и ошибешься, – сказала Юлия, – то, по крайней мере, будешь знать, кого винить».
Я выбираю небольшой столик у стены, но Виктор хватает меня за руку прежде, чем я успеваю сесть.
– Это стоит бешеных денег! С ума сошла? Закажем кофе навынос.
Официант в галстуке-бабочке с надменным видом подает нам кофе в одноразовых стаканчиках. Он даже не желает нам
Мы следуем по улице Бонапарт в сторону Сены, когда я вдруг замираю посреди тротуара: перед нами магазин пирожных «макарон», куда водила меня тетя. Его витрина напоминает гостиную Марии-Антуанетты: пирамидки сладостей пастельных тонов возвышаются на стеклянных подставках среди расписанных вручную коробок. Если бы тип моей фигуры не был яблоком или грушей и я бы не решила сесть на диету по биотипам, до сих пор не зная точно, в чем она состоит, я бы зашла туда и перепробовала все на свете.
– Что такое? – Виктор смотрит на меня с недоумением.
– Не хочешь «макарон»?
Он пожимает плечами, будто ему все равно. Тем лучше. Я собираюсь с духом и прохожу мимо. И вообще, я сама умею готовить эти пирожные… Но все же, насколько мои отличаются от оригинала? Мне ни разу в жизни не довелось это проверить. А сейчас они прямо передо мной и…
– Ладно, давай. – Виктор тянет меня за руку. – Зайдем, как богачи, и оставим здесь все деньги.
У него такое вдохновенное лицо, как будто он собирается совершить какое-то великое дело.
– Ну пошли же, – настаивает он. – Я вижу, что тебе это важно.
– Мне важно?..
Мои щеки краснеют, будто кто-то накрыл их горячей тканью, но Виктор уже тянет меня внутрь, и я даже не успеваю упомянуть о диете.
– Это научный эксперимент, – шепчу, просто чтобы внести ясность. – Я много лет учусь готовить «макарон», поэтому мне нужно провести
Запах сладостей пьянит меня. Я смотрю на идеальные пирожные за стеклом… Ваниль, карамель, шоколад, дыня, фисташки, лакрица, бергамот… Если вдруг начнется война, заприте меня в кондитерской.
– Могу я вам чем-нибудь помочь? – спрашивает нас девушка за стойкой.
– Нам по два каждого вкуса, – говорит Виктор, не советуясь со мной. Он поворачивается ко мне: – А потом съедим их на мосту Искусств.
– Тогда вам нужна коробка «престиж», – сообщает нам продавщица. Она показывает нам большую расписную упаковку и начинает складывать туда пирожные.
Двадцать четыре «макарона» обойдутся нам как ужин в ресторане. И мы собираемся попробовать их все! Я чувствую, как мои щеки снова начинают гореть.
– Мы совершили творческий акт! – восклицает он, когда мы выходим на улицу. – Такие как мы ставят под сомнение само существование и превращают жизнь в произведение искусства.
Я не понимаю, что он имеет в виду и почему он вообще сказал «такие как мы». Как бы мне этого ни хотелось, но мою жизнь сложно назвать произведением искусства, если только не считать талантом покупку водорослей и арахиса в кокосовой глазури в азиатском супермаркете.
Мост Искусств – это пешеходный мост, соединяющий Академию изящных искусств с Лувром. Как и многие другие похожие на студентов молодые люди, мы сели на землю, поставив коробку «макарон» перед нами.
Как-то я проболталась Манубрио, что боюсь высоты. Она сказала, что такой страх называется акрофобией. По ее мнению, это могло свидетельствовать о том, что моя жизнь слишком определенна и что я всячески стараюсь не подвергать себя риску, например я никогда не говорю того, что на самом деле думаю. Лечение тут простое: не следует гнать от себя страх – его нужно просто принять. Держаться на гребне волны, балансируя на доске для серфинга. К примеру, потихоньку подходить к офисному окну и наконец глянуть вниз. Выйти на террасу последнего этажа. Если предоставится случай, сесть в самолет. Со временем сердцебиение и холодный пот должны исчезнуть. Мой офис находится всего на третьем этаже, но даже под пытками я бы не стала смотреть вниз. Еще не хватало, чтобы мне потом пришлось ползти к столу на карачках или ложиться на пол и кричать. Ну уж нет. Через несколько недель, для пущей правдоподобности, я заверила Манубрио, что ее инструкции возымели эффект и страх прошел. Я решила оставить его при себе.
Сейчас я смотрю на Виктора, чтобы взгляд ненароком не упал на текущую под нами воду.
– Ты готова? – спрашивает он, прежде чем поднять крышку коробки и достать безупречное пирожное.
Он берет шоколадное, я – фисташковое. Оно меньше и легче тех, которые делаю я, а две плотно прилегающие друг к другу меренги настолько воздушные, что моментально надламываются. Как на настоящей дегустации, я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться. Ганаш плотный, но тает во рту, он ласкает нёбо, а затем сливается с рассыпчатым безе – во рту остается мягкое насыщенное послевкусие. Как в те минуты, когда тетя внезапно обнимала меня, окутывая постоянно меняющимся ароматом: запахом талька, флердоранжа, индийского сандала.
Я перехожу от одного пирожного к другому, не переводя дыхания, пытаясь с закрытыми глазами угадать вкус.
– Так каков результат твоей технической экспертизы, шеф? – спрашивает наконец Виктор.
– Думаю, для описания этих «макарон» не хватит всех имеющихся в моем словарном запасе прилагательных.
– Какая ущемленная в правах категория. Мы должны создать комитет. Больше слов для пирожных «макарон»! Попирать их права недопустимо!
Он поправляет берет на голове.
– Значит, ты умеешь их готовить?
– Более-менее.
– Как это?
Как это? Мир останавливается, время меняет форму, расширяется, сворачивается. Тесто как бархатный покров, в который мне хочется закутаться. Я, как алхимик, преобразую материю. Как рассказать ему, что пребывание на кухне меня вдохновляет, чтобы это не прозвучало смешно? Что, когда пирог не поднимается или слоеное тесто крошится, я страдаю, будто это живое существо, растение со сломанной веткой, выпавшая из гнезда птица?