Лорен Бьюкес – Земля матерей (страница 57)
– Это пистолет? Я не знала, что в Церкви носят оружие. – Коул старается скрыть свое потрясение.
– Только я одна. С нами во время Миссий находится по крайней мере один Солдат Господа. До сих пор можно наткнуться на что-нибудь плохое. Из того, что у нас отняли всех мужчин, еще не следует, что стало безопаснее. Шпана – она и есть шпана. Люди по-прежнему бедные, отчаявшиеся и голодные, а есть просто сброд – и тут уж ничего не поделаешь.
– Тебе когда-нибудь приходилось?..
– Ни разу с тех пор, как я ушла из армии. Не было необходимости. Большинство людей понимают доводы разума, а вот это, – она хлопает по выпуклости под своей «апологией», – обеспечивает неотразимый контраргумент для упрямых.
– Я лучше помогу Миле.
– А, все будет в порядке. Полагаю, ей будет не так стыдно, если ты оставишь ее одну. К тому же, я надеюсь, ты еще раз взглянешь на радиатор, чтобы мне было спокойнее. Я хочу перед отъездом еще раз его проверить. Не хотелось бы, чтобы двигатель перегрелся и мы застряли бы посреди дороги.
– Конечно. Ты иди завтракай. Дай мне ключи, и я этим займусь.
Коул одевается и спускается к пустынной стоянке, с пучками травы, пробивающимися сквозь трещины в бетоне. Это напоминает ей о том, как она однажды решила подстричь своих кукол: обнажившиеся пластмассовые скальпы с торчащей из дырочек щетиной.
Вчера она воспользовалась хитростью, которую узнала от своего отца: яичный белок и молотый перец могут залепить дыры в радиаторе на столько времени, что этого хватит добраться до места назначения. Она не знала этого о себе – оказывается, способность починить что-то собственными руками доставляет не меньше удовольствия, чем те глупые игры, в которые она когда-то играла на сотовом телефоне.
Выбравшись из-под капота, Коул видит в салоне автобуса сестру Сострадание, она же сестра Растратчица, с поднятыми вверх руками, словно она возносит хвалу бытию. Коул снова ныряет под капот, чтобы ее не было видно, но сама она по-прежнему может видеть. Сострадание не возносит хвалу Всевышнему, а забирается рукой в потайной закуток под потолком. Что-то крадет? В Круге прогресса Сострадание поделилась своими надеждами на будущее: она верит, что сможет связаться со всеми теми нуждающимися, кто по ее милости лишился своих денег. Ее священная миссия заключается в том, чтобы разыскать их и исправить содеянное. Пятая ступень на Лестнице к Искуплению, то есть уже почти на месте: осталось еще всего две ступени.
Но сейчас Сострадание пугливо озирается по сторонам, вытаскивает из закутка матерчатый мешочек, роется в нем и запихивает все обратно. Любопытно. Как там называет ее Умеренность – сестра Скопидомка?
Открыв дверь автобуса, Сострадание вздрагивает, увидев Коул, вытирающую испачканные в машинном масле руки.
– Сестра Терпение! Ты до смерти меня напугала! Что ты здесь делаешь – затаилась, прячешься?
– Вера попросила меня взглянуть на радиатор.
– Ах да. Я забыла, что на тебе благословение. А я проверяла… – Сострадание заливается краской. – Я ничего не могу с этим поделать. Это моя кара. Каждый день после окончания пути я должна потрогать каждое сиденье, на котором мы сидели, но только вчера Целомудрие пересела, из-за солнца. Поэтому мне пришлось повторить все еще раз.
– Обсессивно-компульсивное расстройство. Понимаю. – «Вот только я впервые вижу, чтобы ты этим занималась».
– Да. Точно. Ты уже завтракала? Потому что мы скоро трогаемся в путь. – Монашка определенно настроена агрессивно. Неужели Церковь на самом деле – это прикрытие контрабанды?
– Тогда нужно поторопиться за своими оладьями! – изображает фальшивую жизнерадостность Коул.
Они заходят в столовую. Воздух в зале ледяной, кондиционер врублен на полную мощность. Компрессор натужно гудит, перекрывая звуки старых хитов, непрерывно доносящиеся из музыкального автомата. Ритмичное диско сменяется мелодической балладой. Телевизоры над стойкой погасшие и мертвые. Один экран покрыт паутиной трещин, расходящихся от аккуратного «О» слева от центра. Пулевое отверстие. Больше никакого спорта! Но, наверное, это выпуск новостей вдохновил не так давно какую-нибудь посетительницу пальнуть в телевизор.
Даже несмотря на длительные периоды оторванности от телевизора, Коул обратила внимание на то, что спорт по-прежнему остается болеутоляющим наркотиком, объединяющим мир; просто теперь эфир все больше занимают новые женские команды, в промежутках между ностальгическими повторами. По этому поводу звучат возражения: «Вы позорите наших героев!» – но американский футбол остается демонстрацией веселой кровожадности, бейсбол – это галантный патриотизм, баскетбол – изящество, пот и безграничная вера. А если смотреть на экран прищурившись, можно притвориться, будто в фигурах на поле есть что-то мужское.
Хозяйка, в замасленном фартуке поверх джинсов, строит недовольную гримасу, увидев новых монашек. Они уже оккупировали половину зала маленькими группками, изящно отправляют вилками еду в рот, сдвинув в сторону «речь». Повар спешно жарит вяленую баранину, отчего у Коул в животе все переворачивается. Этот запах слишком напоминает густые столбы дыма над трубами крематориев, работающих непрерывно, и самодельные погребальные костры, к которым пришлось прибегать людям, когда очереди на ожидание стали слишком длинными и горы трупов умерших заполнили все улицы. Коул становится тошно от воспоминаний о слое маслянистого пепла, принесенного на базу Льюис-Маккорд, покрывающем сушащееся на веревках белье, пачкающем все поверхности. Она потрясена тем, что кто-то может выносить запах, хоть отдаленно напоминающий запах бекона.
Коул садится на пластиковый стул рядом с Милой, которая весело болтает со Щедростью и Умеренностью, стыд по поводу ночного пролития погребен глубоко. Но теперь произошло еще одно пролитие, на этот раз еды на грудь. Щедрость наклоняется к Миле, чтобы вытереть ей «апологию», и от этого материнского жеста Коул ощетинивается.
– Опля! – Коул вроде бы весело выхватывает салфетку из руки у Щедрости, обмакивает кончик в стакан с водой и оттирает Миле грудь. Это липкое сочетание оладий, яичницы и кленового сиропа, хочется надеяться, такого же фальшивого, как и бекон, потому что в противном случае срок его хранения закончился не меньше пяти лет назад.
– Какая мать, такая и дочь. Проливать что-то – в нашей семье это генетическая традиция, уходящая в глубь поколений. Моя мама особенно любила ронять еду в вырез платья, а до нее тем же самым славилась ее мать. У меня самой никогда не было для этого достаточно большой ложбинки между грудями, и Мила, похоже, в этом в меня. Сиськи могут пару поколений пропустить, а вот неаккуратность – это навсегда.
– Мам! Я сама могу!
– Ну хорошо, хорошо. – Коул отдает салфетку и углубляется в изучение меню, хотя она уже готова сделать заказ – простой тост с маслом, чтобы избавиться от тошноты, вызванной бараниной.
Она не может не обратить внимания (на самом деле она внимательно за этим следит) на то, что когда приносят счет, Сострадание, расплачиваясь, достает деньги из пухлой пачки, спрятанной под складками «апологии». Может быть, она пополняла заначку? И там под потолком специальный «священный» банк? В наши дни мало где принимают банковские карты; использование наличных снова растет.
Им с Милой потребуются деньги для оплаты дороги домой. И сотовый телефон, чтобы это устроить, когда они доберутся до Майами.
Все сходится. Не такая уж она никчемная. Не такая уж она глупая. Она решит этот вопрос.
40. Билли: Стокгольм[84]
По-прежнему в Омахе, по эту сторону границы. Колесят по улицам промышленного района, таким однообразным и бездушным, даже в темноте, что сюда, очевидно, никто никогда не вернется. Труп Рико они бросили в кювет, кое-как завалили ветками, наломанными в придорожных кустах, оторвали до конца бампер и положили его сверху. Погребальный курган на шоссе. Уехать прочь и оставить позади все заботы! Но кровь в машине еще свежая, а в ушах у Билли по-прежнему грохот и треск. Скальп болит в том месте, где Зара дергала ее за волосы.
Они подъезжают к заброшенному мексиканскому ресторану в пустующем придорожном торговом центре. Меры безопасности смехотворные; запертую дверь можно обойти через разбитое окно. Внутри затхлый полумрак, наполненный призраками острых кукурузных лепешек и запахом подгоревшего масла, в свете фонарика на телефоне яркие бумажные украшения и мексиканские флаги под потолком. Билли, у которой не осталось сил задавать вопросы, безропотно проходит следом за Зарой на кухню, хотя если эта сучка полагает, что она будет есть из пакета кукурузные хлопья трехлетней давности, она глубоко ошибается.
Никакой протухшей еды. Чистящие средства. Зара достает их из шкафа. Средство для мытья посуды, чистящее средство для духовки, «Мистер Пропер». У Билли был в Кейптауне знакомый-актер, который снимался в рекламе «Проктер энд Гэмбл», трахаясь с лысым мультяшным персонажем. Набирая в охапку бутылочки, Билли понимает, что именно это замыслила для нее эта гангстерша, долбаная шлюха-бандитка.
– Мы же все равно собираемся менять машину, – протестует она, когда они пробираются мимо столов обратно к своему личному месту преступления на колесах. – В темноте никто не увидит. Нас не остановят. Я не видела на дороге ни одной машины – вообще ни одной, я не говорю про полицию. Нам это не нужно. Лишь пустая трата времени. Возможно, нас преследуют. Мы должны оторваться, пока есть такая возможность, и добраться до Чикаго.