Лорен Бьюкес – Земля матерей (страница 56)

И вот машина вырывается из леса, вылетает юзом на асфальт, и Билли еще никогда не испытывала такого облегчения. В передней части машины слышится скрежет и грохот.

– Ты ранена? – спрашивает Зара.

– Нет, – отвечает Билли. – Со мной все в порядке. Машина…

– Бампер оторвался. Об этом будем думать потом.

Но Рико… Билли оборачивается. С Рико не все в порядке. Рико обмякла на сиденье словно пьяная. Из тех, кого уже пару раз вырвало, а теперь изо рта течет струйка слюны и желчи, что безнадежно испортит пятизвездочный рейтинг в «Юбер»[83]. Билли поворачивается вперед и смотрит на дорогу, бампер грохочет, у нее на коленях окровавленная толстовка, пальцы Зары стиснули рулевое колесо, побелевшие от напряжения костяшки похожи на ряд крошечных черепов, под стать татуировке на большом пальце.

Зара гонит машину чересчур быстро, особенно если учесть производимый шум, скрежет оторванного бампера. Стрелка спидометра подпирает к восьмидесяти милям в час. Мимо проносятся деревья, мелькая в искаженной темноте.

– Я тебя предупреждаю сразу, – говорит Зара спокойно, словно по щеке и шее у нее не течет кровь, в темноте кажущаяся черной нефтью. – Когда мы остановимся, чтобы починить бампер, я выброшу труп Рико из машины.

– Хорошо, – соглашается Билли. Она могла бы схватить рулевое колесо, направить машину в кювет, отобрать пистолет, воспользовавшись смятением. Однако исторически стратегия хаоса тут не работала. Господи, не дай ей умереть вот так, с жутким макияжем, нанесенным Фонтэн, на лице!

– Я хочу услышать причину, почему не сделать то же самое и с тобой.

Билли понимает, о чем идет речь. Предательство не имеет значения. Что сделано, то сделано.

– Я тебе нужна, – осторожно произносит она. – Никто другой не сможет к нему подойти. Ты хочешь получить его живым? Значит, и я тебе нужна, живая.

Зара долго не отвечает, и в течение нескольких минут единственными звуками остаются вой двигателя и грохот бампера.

– Я тебе не рассказывала свой любимый анекдот? – прощупывает почву Билли.

Зара молчит.

– Я тебе его все равно расскажу. – Если говорить быстро, можно победить реальность. – Если ты его уже слышала, остановишь меня. Медведь заходит в бар. – Эти слова даются уже легче. Билли испытывает облегчение. Она уже тысячу раз рассказывала этот анекдот. Сила привычки. Она старательно не смотрит в зеркало заднего вида.

– Он опускает свою волосатую задницу на табурет перед стойкой и оглядывается по сторонам. Еще рано, и единственная посетительница в баре – дряхлая страхолюдина в другом конце зала, нянчащая стакан виски. И когда я говорю древняя, это не преувеличение. У нее волосы цвета никотина, кожаная мини-юбка и сапоги-ботфорты, которые следовало отправить на пенсию еще тридцать лет назад.

– Дерьмовая забегаловка, – замечает Зара. Мельком взглянув на Билли.

– Да. Точно. Но медведь сегодня в хорошем настроении.

– Почему?

– Быть может, у него есть какой-то повод для праздника. А может быть, просто день хороший. Почему медведь не может быть в хорошем настроении? К истории это отношения не имеет. Итак, медведь говорит бармену: «Привет, дружище, какой сегодня замечательный день! У меня отличное настроение. И, чтобы это отметить, я хочу стаканчик ледяного пенистого пива».

– Пиво – это мерзость.

– Однако бармен занят, или притворяется, что занят. Он протирает стаканы маленьким полотенцем, сама знаешь, буквально полирует до блеска. Бармен даже не смотрит на медведя, что невежливо. А говорит он вообще недопустимую грубость, хотя и произносит ее очень спокойным, скучающим тоном. Он говорит: «Сожалею, сэр, но в этом баре мы медведям пиво не подаем».

Зара хмыкает.

– Медведь ошеломлен. Медведь в ярости. Это же дискриминация косолапого семейства. И он говорит: «Не говори глупостей, дай мне пива, твою мать! Живо!»

Это слишком напоминает команды Зары в лагере. «Открой дверь! Живо!» Запинаясь, Билли продолжает.

– А бармен, продолжая протирать стаканы, поскольку ему нужно чем-нибудь заняться, говорит: «Сожалею, сэр, в этом баре мы не подаем пиво задиристым медведям». И этим он просто выводит медведя из себя. Ты думала, медведь до того был зол; теперь у него пена идет изо рта.

– Он взбешен.

– Точно. И он говорит: «Послушай, мил человек, если ты немедленно не дашь мне пива, твою мать, я… я…» – и медведь обводит взглядом этот убогий бар. Когда он видит бывшую шлюху, потягивающую пиво в дальнем углу, у него зажигаются глаза. Он ухмыляется, очень зубастой, очень недоброй медвежьей ухмылкой. «Если ты не дашь мне пива, я сожру твою клиентку, вместе с сапогами и всем прочим».

– «Сожалею, сэр, – говорит бармен невозмутимо, хотя он уже перешел к другому стакану и смотрит сквозь него на свет, проверяя, насколько тот чистый. А стакан безукоризненно чистый, правда? Этот бармен чемпион по протиранию стаканов. – В этом баре не подают пиво задиристым грубым медведям».

– «Ну тогда держись!» – рычит медведь, ударяя своими огромными лапищами и своими огромными когтями по стойке. Он поднимается во весь свой устрашающий рост, с ревом бросается в противоположный конец зала и проглатывает бедную кричащую старуху вместе с сапогами и всем остальным, чавкая и хрустя косточками. Повсюду кровь и медвежьи слюни. Медведь возвращается к стойке, вытирая окровавленной лапой свою косматую морду, и снова плюхается мохнатой задницей на табурет. Он выковыривает из зубов хрящ страхолюдины.

Зара одобрительно хмыкает.

– И он шипит, очень холодно, очень зло: «А теперь – дай – мне – мое – пиво». Бармен побледнел, но по-прежнему продолжает наводить марафет на стаканы, настоящий профессионал своего дела, и он говорит, правда, теперь уже едва слышно: «Сожалею, сэр. Но в этом баре не подают пиво задиристым грубым медведям… под кайфом». Медведь сконфужен.

– Что такое «сконфужен»? – спрашивает Зара.

– Ну, в замешательстве, да? «Что? – восклицает медведь. – Что ты хочешь сказать?» Он даже оборачивается, проверяя, может быть, бармен обращается к какому-то другому медведю, стоящему у него за спиной. На самом деле медведь даже немного задет этим ложным обвинением. «Я не под кайфом!» – решительно заявляет он.

– «Сожалею, сэр», – говорит бармен. – Билли делает паузу для пущего эффекта. – «Под кайфом была та дама, которую вы съели».

Билли отбивает руками торжественную дробь.

– Не поняла, – после длинной паузы говорит Зара.

– Ну да, конечно, – вздыхает Билли. – Кто может понять все?

39. Коул: Тайник

Пение птицы: сладостные восходящие ноты, заканчивающиеся пронзительной трелью. Девон определил бы, что это за вид. Коул издевалась над ним, потому что максимум, на что была способна она, это выдать что-нибудь вроде: «Вон та маленькая коричневая птичка, которая не голубь».

Маслянистый свет просачивается сквозь дешевые занавески. Вентилятор вяло перемешивает воздух, уже плотный и горячий, как согретая дыханием телефонная трубка. Коул предполагает, что все это осталось в прошлом. Еще один пункт для каталога ностальгии.

Она делает короткую паузу, привязываясь ко времени и месту. Гостиница при аэропорте в Талсе. Точно – она старается держаться в курсе. Десять дней с тех пор, как они покинули «Атараксию». Четыре – нет, пять дней с тех пор, как они присоединились к Церкви.

Коул садится в кровати. Милы нет, но матрас совершенно голый, а в ванной льется вода.

Коул встает и стучит в дверь.

– Эй, это я. Можно войти?

Мила открывает дверь, пунцовая от слез. Постельное белье лежит в ванне, над ним поднимается пар. Руки у Милы по локоть красные от горячей воды.

– В чем дело?

– Белье. Я… я…

– О! О, тигренок, все нормально. Такое со всеми случается. Но почему сейчас, половая зрелость? Время самое неподходящее. Коул скрывает свое огорчение. – Стыдиться нечего.

– Но если об этом узнают?

– Нам нужно позаботиться о том, чтобы никто об этом не узнал. Мы будем предельно осторожны. Посмотри на меня. – Она поворачивает лицо Милы к свету – над верхней губой легкий пушок. – Я достану бритву. Мы с этим справимся, хорошо?

– Мам… – Голос Милы дрожит от унижения.

– Тебе нечего стесняться. Правда.

В ванную засовывает голову Вера. Худший момент трудно было бы придумать.

– Трогаемся в путь в девять ноль-ноль. – По-военному четко. Наверное, избавиться от этой привычки нелегко. – Так что пошевелитесь, если хотите успеть на завтрак. По дороге мы заедем в какую-нибудь столовую. – Она медлит, оценивая происходящее. – У вас все в порядке?

– Просто маленькая неприятность. – Коул смещается в сторону, загораживая собой ванну.

– О, у нее начались месячные? Поздравляю! Это лучше отстирывать холодной водой, малышка!

– Не совсем… – Коул закрывает дверь в ванную и понижает голос, но все-таки говорит достаточно громко, чтобы Мила услышала. – Она… иногда мочится в кровать. Посттравматический синдром. У нее бывают кошмары.

– Так, понятно. Я тоже иногда просыпаюсь в холодном поту, обнаруживаю, что все белье мокрое. Повидала много плохого, когда служила в Национальной гвардии.

– Пожалуйста, Вера, не говори никому! У Милы начинается переходный возраст, забот выше крыши, и ей так стыдно!

– Я тебя поняла, сестренка. Не беспокойся. У нас хватает своих печалей. Ты возьми на себя материнские заботы, а всеми остальными проблемами займусь я. – Она подмигивает и хлопает себя по бедру, обнажая твердые, знакомые очертания.