Lord Wild – Архив миров №38: Солнце в крови (страница 8)

На работе он тоже изменился. Михаил Борисович заметил, что Андрей стал реже улыбаться, реже вступать в разговоры, но работал по-прежнему четко. Клиенты были довольны, сделки закрывались вовремя. Начальник списывал перемены на «молодого отца» и даже подарил на Новый год ящик хорошего коньяка – «для сугреву». Андрей забрал коньяк, поставил в шкаф и не притронулся.

В марте, в сырой ветреный день, Настя родила. Андрей был рядом – в коридоре родильного дома, который пах хлоркой и тревогой. Он сидел на пластиковом стуле, сжимая в руках пакет с вещами, и слушал, как за дверью кто-то кричит. Не Настя – у неё голос был низкий, она терпела, почти не издавала звуков. Кричала женщина в соседней палате. А он сидел и вдруг понял, что боится. Не так, как в засаде, когда сердце колотится и кровь приливает к лицу. По-другому. Холодно, вязко, до тошноты.

Когда медсестра вышла и сказала: «У вас сын, здоровый, три восемьсот, всё хорошо», – Андрей не почувствовал облегчения. Он почувствовал, что земля уходит из-под ног. Не потому, что плохо. А потому, что слишком хорошо. Слишком правильно. Слишком похоже на сон, который вот-вот кончится.

Сына назвали Виктором. В честь отца. Настя удивилась, когда Андрей предложил это имя – он никогда не рассказывал ей об отце подробно, только обрывками, без деталей.

– Ты хочешь, чтобы он носил имя человека, который… – она не договорила.

– Который не смог, – закончил Андрей. – Пусть будет Виктор. Чтобы помнить, как не надо. Чтобы я помнил.

Настя не стала спорить. Она понимала, что за этим стоит что-то важное, что он не может высказать словами. Она вообще многое понимала без слов – это было и её даром, и её проклятием.

Первые месяцы с сыном были для Андрея откровением. Он не знал, что можно любить так сильно, так просто, без всяких условий. Маленькое, сморщенное существо с синими глазами и пухлыми кулачками стало центром его вселенной. Он мог часами смотреть, как Витя спит, как открывает рот в поисках груди, как хмурится во сне, словно решает важные вопросы. Он пеленал его, купал, носил на руках, напевая те самые морские песни, которые когда-то пел ему отец.

– Ты изменился, – сказала Настя однажды вечером, когда он укачивал Виктора и что-то тихо мурлыкал себе под нос. – Ты стал мягче. Я давно тебя таким не видела.

Он улыбнулся. Настоящей улыбкой, не той, дежурной.

– Наверное, он меня лечит.

Она подошла, обняла их обоих, прижалась щекой к его плечу.

– Главное, чтобы ты не закрывался. Ты всегда всё держишь в себе. А теперь у нас есть он. Мы семья. Нам нельзя прятаться друг от друга.

Он кивнул. Он знал, что она права. И он честно пытался быть открытым. Он рассказывал ей о работе, о смешных случаях, о клиентах. Он даже один раз рассказал о Длинном – не всё, конечно, но так, общими штрихами. Настя слушала, не перебивая, и когда он закончил, сказала:

– Ты выжил. Это главное. А всё остальное – просто опыт.

– Опыт, который не выкинешь, – ответил он.

– И не надо выкидывать. Ты – это всё вместе. Тот мальчик на рынке, и студент, и солдат, и теперь – муж и отец. Это не разные люди. Это ты.

Он задумался над её словами. Она была права – они не разные. Но почему тогда он чувствовал себя разорванным? Почему внутри него жило несколько человек, которые не ладили друг с другом? Рыночный пацан, умеющий улыбаться кому угодно. Холодный счетовод, просчитывающий чужие судьбы. Солдат, научившись убивать без сожаления. И вот теперь – муж, отец, человек, который хочет быть просто человеком. Они не сливались в одного. Они спорили, толкались, мешали друг другу дышать.

Он попытался записать это в своём тайном файле, но слова не шли. Впервые в жизни у него не получалось сформулировать мысль. Он сидел перед монитором, смотрел на мигающий курсор и чувствовал, как в голове густой, непробиваемый туман.

«Я не знаю, кто я, – написал он наконец. – Я думал, что знаю. Я думал, что собрал себя из кусков, как конструктор. Но куски не склеиваются. Они просто лежат рядом, делая вид, что они – одно целое. А Витя смотрит на меня своими синими глазами, и я боюсь, что он увидит эту трещину. Что он вырастет и поймет: его отец – не цельный человек, а собрание масок, которые носят одну фамилию».

Он сохранил файл, закрыл ноутбук и пошел в детскую. Витя спал, раскинув ручки, пуская пузыри. Андрей стоял над кроваткой и смотрел на него. В тишине, в полумраке, он вдруг почувствовал, как что-то отпускает внутри. Не навсегда, на время. Но отпускает.

«Я не знаю, кто я, – подумал он. – Но я знаю, чей я. Я его отец. И этого, наверное, достаточно».

Глава 10. Щелчок. 2010 год

Всё случилось в обычный, ничем не примечательный вторник.

Андрей пришёл с работы раньше обычного – сделка сорвалась из-за того, что партнер из Кореи вдруг передумал. Ничего страшного, такие вещи случались, но внутри остался неприятный осадок. Он не любил, когда планы рушились. Он привык все контролировать, а тут контроль дал сбой.

Настя была на кулинарных курсах, которые посещала по вторникам. Витю забрала мать – они с бабушкой обожали друг друга, и Андрей был рад, что у сына есть этот островок тепла, которого у него самого не было. Квартира была пуста.

Он переоделся, поставил чайник, сел на диван. Включил телевизор – без звука, просто чтобы мелькало что-то на экране. Потом выключил. Взял книгу – Настя оставила на журнальном столике сборник Пригова, она готовилась к какой-то конференции. Пролистал, не вчитываясь. Положил.

Чайник закипел. Он встал, налил кипяток в кружку, бросил пакетик. Сел обратно. Сделал глоток. Горло обожгло, но он не почувствовал боли.

И вдруг – щелчок.

Это не было озарением. Не было вспышкой, ударом, откровением. Это было как будто кто-то внутри, глубоко в мозгу, щелкнул выключателем. И свет погас.

Он сидел на диване, смотрел в стену, и понимал: всё зациклено.

Он просчитал это сотни раз, но никогда не чувствовал так остро, так физически. Всё, что он делал, всё, что он строил, всё, чем он дорожил, – это виток спирали, который неизбежно приведёт туда же, откуда он начался. Работа? Он придет завтра на работу, заключить новую сделку, получит премию, купит что-то для дома, и через месяц, через год, через десять лет – будет то же самое. Деньги? Он может заработать миллион, может два, может десять. Он купит квартиру побольше, машину получше, отправит Витю в лучшую школу. И что? Через неделю после того, как он получит этот миллион, ему снова будет тоскливо. Точно так же, как сейчас.

Семья? Он любил Настю. Он любил Витю. Но любовь – это тоже механизм. Химия в крови, инстинкты, привязанность, страх потери. Он знал это. Он знал, как работают эти шестерёнки. И знание убивало чувство. Он смотрел на Настю и видел не просто женщину, а программу, которая заставляла его быть рядом, заботиться, защищать. Он смотрел на Витю и видел не просто сына, а продолжение себя – но продолжение, которое тоже замкнется, когда вырастет. Витя пойдет в школу, в институт, встретит девушку, родит детей, будет работать, будет копить, будет мечтать. И в какой-то момент, возможно, тоже ляжет на диван и поймёт, что всё это – движение по кругу.

Андрей сидел неподвижно. Чай остыл. В комнате темнело. Телевизор мелькал без звука – лица, жесты, улыбки, всё то же самое, что и вчера, и год назад, и десять лет назад. Только картинка стала ярче, а суть не изменилась.

Он вспомнил, как в детстве, на рынке, смотрел на бесконечную вереницу людей, которые проходили мимо их прилавка. Они были разными, но одинаковыми. Все хотели одного: дешевле купить, дороже продать, чтобы потом купить что-то ещё. Бесконечная гонка. Он думал тогда, что он – наблюдатель, что он видит то, чего не видят другие. Что он сможет вырваться. А теперь он понял: наблюдатель – это тоже часть системы. Он смотрит на беличье колесо, но сам в нём бежит. Просто бежит с открытыми глазами. И от этого бег становится невыносимым.

В какой-то момент он услышал, как открылась дверь. Настя вернулась. Она что-то говорила, смеялась, рассказывала про курсы, про то, как они готовили ризотто, и как у одной женщины пригорела кастрюля. Андрей слышал её голос, но слова не доходили. Он сидел, сжимая остывшую кружку.

– Андрей? – она подошла ближе, заглянула в лицо. – Ты чего? Ты меня слышишь?

– Слышу, – сказал он. Голос был чужой, деревянный.

– Что случилось?

– Ничего. Устал.

Она не поверила. Она всегда чувствовала, когда он врёт. Села рядом, взяла его руку.

– Андрей, посмотри на меня.

Он повернул голову. Посмотрел. Её глаза – карие, тёплые, с золотистыми крапинками – были полны тревоги. Он видел эту тревогу и понимал, что должен что-то сказать, чтобы ее успокоить. Должен улыбнуться, пошутить, обнять. Но внутри была пустота. Не злость, не боль, не отчаяние. Пустота. Абсолютная, как космос.

– Настя, – сказал он медленно. – Ты когда-нибудь думала о том, что всё, что мы делаем, – это просто… заполнение времени? Мы встаём, завтракаем, работаем, ужинаем, спим. Потом выходные – кино, парк, гости. Потом отпуск – море, горы. Потом снова работа. И так, пока не состаримся. И всё это – просто способ не смотреть в пустоту.

Она отшатнулась. Не физически, а взглядом. В ее глазах мелькнуло что-то, похожее на испуг.

– Ты о чём? – тихо спросила она. – У нас всё хорошо. У нас есть Витя, у нас есть… Мы строим жизнь. Разве это не важно?