Lord Wild – Архив миров №38: Солнце в крови (страница 7)

Глава 8. Свадьба. 2006 год

Они поженились через год. Год, который Андрей запомнил как самый светлый отрезок своей жизни. Он не знал, что так бывает: просыпаться и чувствовать не тяжесть в груди, а лёгкость. Идти на работу и не считать часы до вечера, а ждать вечера, чтобы увидеть ее. Слушать, как она читает вслух Бродского или Цветаеву, и понимать, что эти слова наконец-то про него, а не про кого-то выдуманного.

Настя оказалась не просто девушкой со стихами. В ней была та самая внутренняя устроенность, которую он почувствовал в первый день. Она не пыталась его переделать, не требовала рассказов о прошлом, не задавала вопросов, на которые он не хотел отвечать. Она просто была рядом. Тихая, внимательная, с её книгами, её лекциями, её студентами, которые ее обожали. Она жила в своем мире – мире слов, смыслов, оттенков. И этот мир оказался для Андрея убежищем, о котором он не смел мечтать.

Мать одобрила выбор. При первой встрече обняла Настю, заплакала и сказала: «Сынок, наконец-то у тебя будет дом». Димка приехал с Сахалина на свадьбу, привез ящик крабов и бутылку хорошего коньяка. Выпили на троих, помянули отца – Виктор Николаевич умер за два года до этого, в больнице на Первой Речке, от цирроза. Андрей не поехал на похороны. Не смог. Или не захотел – он до сих пор не разобрался.

Свадьбу сыграли скромно, без пафоса. В маленьком кафе на набережной, человек двадцать гостей – мать, Димка с женой, несколько Настиных коллег, пара старых знакомых. Андрей никого не звал из своей прошлой жизни. Олег звонил, поздравлял, но извинился: «Брат, не могу, я сейчас в Москве, дела». Голос у Олега был какой-то не такой – суетливый, будто он говорил, оглядываясь. Андрей не придал значения.

Они с Настей сняли однокомнатную квартиру на Баляева, недалеко от матери. Маленькую, с низкими потолками и крошечной кухней, но свою. Первое время Андрей каждое утро просыпался и не верил, что это реальность. Рядом – женщина, которая любит его не за деньги, не за связи, не за «мозги», а просто так. Запах её волос, чай на тумбочке, который она ставила, пока он спал, её смех, когда он рассказывал что-то из армейской жизни, но без крови, а смешное. Всё это было так ново, что кружило голову.

На работе тоже всё шло хорошо. Михаил Борисович заметил его способности и повысил до заместителя начальника отдела. Андрей провёл несколько сделок, которые принесли фирме хорошую прибыль. Он работал чисто, в рамках закона, но с той самой «хитростью», которую впитал еще на рынке. Он знал, кому предложить бонус, кого пригласить на обед, как составить договор, чтобы у партнера не возникло желания его нарушить. Его ценили, платили премии, предлагали долю.

Всё было правильно. Всё было хорошо.

Но по ночам, когда Настя засыпала, положив голову ему на плечо, он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Тот же потолок, что в коммуналке, что в съемной комнате, что в казарме. Только теперь он был белым, чистым, без трещин. Но мысли были те же.

Он думал о том, что счастье – это, наверное, когда перестаешь задавать вопросы. Когда просто живешь, радуешься мелочам, строишь планы на отпуск, споришь о том, какие обои поклеить в спальне. Настя была счастлива. Она не задавала вопросов. Она просто жила. А он не умел. Он пытался. Он честно пытался быть нормальным мужем, ходить с ней в кино, на выставки, в гости к ее коллегам. Но на этих вечеринках, среди филологов и преподавателей, он чувствовал себя чужим. Они говорили о Достоевском, о постмодернизме, о новых веяниях в педагогике. Он слушал и видел за их словами то же самое, что и в офисе – суету, самообман, желание казаться важными. Они были другими, но такими же. Просто их «крышей» была культура, а не криминал.

Однажды, вернувшись с такого вечера, Настя спросила:

– Тебе было скучно?

– Нет, – солгал он.

– Ты молчал весь вечер. Людмила Викторовна спросила, не обидели ли мы тебя.

– Я просто устал. Работа.

Она посмотрела на него. В её взгляде была нежность, но была и тревога.

– Андрей, ты всегда устаешь. Ты всегда молчишь. Скажи мне, что у тебя внутри? Я чувствую, что ты… не здесь. Ты рядом, ты замечательный, но иногда мне кажется, что ты смотришь на меня и на всё это из какого-то другого места. Оттуда, куда я не могу заглянуть.

Он обнял её, прижал к себе.

– Всё нормально. Просто я такой. Я люблю тебя. Этого достаточно?

– Достаточно, – прошептала она.

Но он знал, что этого недостаточно. Он знал, что рано или поздно стена, которую он выстроил между собой и миром, даст трещину. Или, что хуже, не даст. И он останется по одну сторону, а все, кого он любит, – по другую.

Он начал писать. Не в тетради, а на компьютере, который купил в рассрочку. По вечерам, когда Настя проверяла студенческие работы, он садился за стол и набирал текст. Не дневник, не наблюдения – что-то другое. Он пытался объяснить самому себе, как устроен мир. Не экономика, не политика – сама ткань бытия. Почему люди делают то, что делают. Почему одни командуют, другие подчиняются. Почему правда всегда оказывается никому не нужной, а ложь – удобной. Почему он, прошедший через всё, не может быть счастлив в обычной квартире с обычной женщиной.

Он писал быстро, словно кто-то диктовал ему. Страницы летели одна за другой. Он не перечитывал, не правил. Просто выгружал из головы то, что копилось годами.

«Мир держится на трёх китах: страхе, жадности и иллюзии свободы. Убери страх – люди перестанут работать. Убери жадность – некому будет работать. Убери иллюзию свободы – они поймут, что они рабы. И тогда рухнет всё. Поэтому те, кто у власти, поддерживают эти три столпа. Не явно, не прямо. Они делают вид, что борются со страхом, с жадностью, за свободу. Но на самом деле они лишь перенаправляют потоки. Страх перед нищетой заменяют страхом перед террором. Жадность к деньгам – жадностью к статусу. Иллюзию свободы выбора подменяют иллюзией свободы слова. Всё работает. Машина идеальна. И я часть этой машины. Я знаю ее устройство, но я не могу ее остановить. Потому что я – винтик. Самый умный винтик на свалке, но всё равно винтик».

Он сохранял файлы в отдельную папку, ставил пароль и ложился спать. Настя иногда спрашивала, что он пишет. Он отвечал: «Рабочие отчёты». Она не переспрашивала. Она верила.

Верила до тех пор, пока однажды ночью не проснулась от того, что его нет рядом. Она вышла на кухню. Андрей сидел за столом, смотрел в монитор, и лицо его было – она потом рассказывала – лицом человека, который увидел то, что видеть не должен. Не ужас, не горе. Пустоту. Глаза открыты, но в них ничего нет.

– Андрей? – позвала она.

Он повернулся. Посмотрел на неё. Улыбнулся. Но улыбка была не его. Она была той самой, рыночной – для покупателей, для Длинного, для начальника. Вежливая, правильная, чужая.

– Иди спать, Настя. Я сейчас закончу.

Она не пошла. Села рядом, взяла его руку.

– Что с тобой происходит?

Он молчал. Долго молчал. Потом сказал:

– Я боюсь, Настя.

– Чего?

– Что я… закончился. Что я всё понял. И дальше – только повторение. День сурка.

– Какой сурка? – не поняла она. – У нас всё хорошо. У нас есть мы. Этого мало?

– Должно быть достаточно, – ответил он.

Он закрыл ноутбук, встал, увёл её в спальню. Они лежали в темноте, и он чувствовал, как она плачет, тихо, беззвучно, чтобы он не слышал. Но он слышал. Он всё слышал. И понимал, что делает ей больно. Но не мог ничего изменить. Потому что изменить себя – это единственное, что он не умел.

Глава 9. Сын. 2008 год

Осенью Настя сказала, что беременна. Сказала тихо, будто извиняясь, и Андрей в первую секунду не понял, что чувствует. Внутри что-то дрогнуло – не радость, не страх, а что-то более глубокое, первобытное. Он вдруг представил себя в том самом детстве, на Спортивной, с отцом, который не мог удержаться на ногах. Представил свои руки, протянутые, чтобы поддержать пьяного. И понял, что теперь эти руки будут держать не отца – сына.

– Ты не рад? – спросила Настя, и в её голосе прозвучала та уязвимость, которую он так боялся в ней услышать.

– Рад, – сказал он. И это была правда. Просто правда эта была сложнее, чем обычная радость. Она была замешана на страхе – страхе повторить чужую судьбу, страхе не справиться, страхе передать сыну ту самую пустоту, которая жила в нём самом.

Он обнял ее, положил ладонь на еще плоский живот, и впервые за долгое время не стал ничего просчитывать. Он просто стоял, чувствовал тепло её тела и думал: «Это моя семья. Моя кровь. Я не буду таким, как отец. Я буду рядом. Я всё сделаю правильно».

Беременность Насти протекала тяжело. Врачи говорили о тонусе, о недостатке витаминов, о том, что нужно лежать, не нервничать. Андрей взял на себя всё: уборку, готовку, походы в аптеку и магазин. Он приходил с работы, надевал фартук, варил супы, гладил пелёнки – к которым Настя относилась с какой-то трогательной серьезностью, перебирая их, пахнущие детским мылом, складывая стопочками. Он делал всё спокойно, методично, как привык делать любую работу. Но внутри него что-то менялось.

Он стал чаще думать о прошлом. О том, как мать носила Димку, как они жили в коммуналке, как он, семилетний, сидел с братом, когда мать уходила на рынок. Он вспоминал запах молочной смеси, которой они кормили Димку, потому что у матери не было молока – недоедала. Он вспоминал, как брат плакал по ночам, а отец, если был трезв, брал его на руки и ходил по комнате, напевая что-то морское, бессловесное. Эти воспоминания приходили неожиданно, как приливы, и уходили так же внезапно, оставляя после себя осадок – горький, тягучий.