Лорд Дансени – Тень служанки (страница 27)
На юноше был добротный старый отцовский плащ: Мирандола выпросила его для брата в тот самый день, когда он ушел из Башни без плаща. Она велела Педро сходить отнести ему плащ, но сеньор Башни не отпустил слугу из дому в преддверии приезда герцога. Когда же пир так внезапно закончился, никто уже про Педро и не вспомнил, кроме Мирандолы, так что он взял плащ и был таков; а Мирандола шепнула ему на прощанье:
– Расскажи брату обо всем, что ты видел.
Педро шел весь остаток дня и всю ночь и нагнал Рамона-Алонсо в чародейской чаще; ведь юноша пробирался в обход Арагоны через поля и дикий вереск под покровом темноты, а при свете дня передвигался опасливо, только в те часы, когда его тень выглядела вполне нормальной по человеческим меркам, и приблизился к дому чародея только на вторую ночь, да так поздно, что решил поспать в лесу до восхода. Там Педро и обнаружил юношу в предрассветных сумерках, и то-то порадовался плащу Рамон-Алонсо! Когда же услышал юноша об ужасном недуге, поразившем герцога, – а Педро рассказал о трагедии в красках, ничего не упуская, – и узнал, что высокий гость всего-то навсего выпил кубок вина, он сразу же понял – ведь на воре шапка горит! – что всему виною любовный эликсир, и предположил, что по какой-то оплошности служанок кубок, предназначенный для Гульвареса, по ошибке поднесли герцогу. И рассердился Рамон-Алонсо на чародея, и преисполнился отвращения ко всем его заклятиям и чарам, и вознамерился осуществить свой план, не откладывая. Но план этот подразумевал владение пером, ведь юноша собирался записать иероглифы заклинания, открывающего ларец с тенями, все три слога по очереди, в обрамлении других письмен, и хитростью заставить чародея прочесть их вслух. Так что Рамон-Алонсо поблагодарил Педро-садовника и распрощался с ним, и, как только слуга скрылся из виду, сам он повернулся спиной к лесному дому и быстро, но опасливо отправился назад, и опять обогнул Арагону по широкой дуге под покровом ночи, и на следующее утро незамеченным подошел к задней двери священнического жилища. И когда отец Хосе распахнул дверь, готовясь отпустить какой-нибудь мелкий грешок, гость приветствовал его словами:
– Прошу тебя, отче, научить меня обращению с пером.
А надо сказать, что в пере как таковом греха нет, хотя оно зачастую становится удобным орудием в пальцах лжецов и едва ли не все в мире мошенничества по сей день совершаются с помощью пера. Какие бы подозрения ни питал отец Хосе касательно занятий Рамона-Алонсо, не мог он просто так взять и отказаться учить правильному обращению с тем, что само по себе безобидно. Священник решил потянуть время.
– Перо… – промолвил он. – Это и в самом деле, вне всякого сомнения, инструмент весьма нужный и полезный, вот только мирянам он ни к чему. Ведь все, что надобно знать, уже написано, а ежели понадобится записать еще что-то, так разве нет на свете монахов? Или ты думаешь, что святейшие отцы церкви, наши духовные наставники, упустили бы какую-то важную истину и не увековечили бы ее для потомков?
– Воистину, я так не думаю, – отозвался Рамон-Алонсо, с подобающим смирением склоняя голову.
– Тогда чего ради желаешь ты сам взяться за перо? – спросил его отец Хосе.
– Хотелось бы мне научиться с ним обращаться, – отозвался Рамон-Алонсо, – но не потому, что собираюсь я писать на пергаменте, ибо не рыцарское это дело.
– Не рыцарское, – подтвердил отец Хосе, – однако уметь обращаться с пером (как умеет твой отец), знать, как вбирает оно в себя чернила, и порою выводить с помощью пера (в чем опять-таки весьма преуспел твой отец) разные закорючки и загогулины на пергаменте – все это добавляет чести рыцарскому дому. Всему этому я тебя обучу. Однако ж знай: все то, что стоило бы записать, уже давным-давно было облечено в подобающие слова, и доверено пергаменту, и препоручено тем, чей долг – беречь и сохранять ученость.
А Рамону-Алонсо только того и надо было. Так что он учтиво поблагодарил отца Хосе, а тот сходил за пером, и очень скоро юноша уже вовсю обучался обращению с таковым, постигая, как ставятся пальцы, и куда упирается большой палец, и как двигается вся кисть, и каким манером обмакивать перо в чернила, и через какие промежутки времени.
– Ступай-ка сюда, к окну, тут света больше, – посоветовал отец Хосе. Ибо Рамон-Алонсо устроился в уголке и перетащил столик в самую темную часть комнаты.
Но по мере того, как дело близилось к полудню, Рамон-Алонсо старался вообще не выходить на солнце и держался подальше от того места, куда падают тени. Неизвестно, заметил отец Хосе эту непонятную нелюбовь к освещенному пространству или нет, но цепкий ум священника тотчас же ухватился за нелепое оправдание, к которому прибег ученик, объясняя, почему забился в сумеречный угол, и с этого самого момента былые подозрения отца Хосе устремились по верному пути и с него уже не сворачивали до тех самых пор, пока не проследили странный секрет юноши до самого логова зла.
Но вот Рамон-Алонсо мало-мальски наловчился управляться с пером и принялся выводить на пергаменте три иероглифа, которые намертво отпечатались в его памяти, – заветный ключ к ларцу с тенями. И радовался про себя юноша, думая, что раз уж он не попросил у отца Хосе обучить его хотя бы одной букве христианского алфавита, так священник наверняка ни на минуту не усомнился в том, что ученик его и в самом деле хочет просто-напросто освоить начатки письма в придачу к прочим рыцарским умениям и ни на что большее не претендует. Однако Рамон-Алонсо глубоко ошибался: ведь когда отец Хосе рассматривал эти зловещие письмена на ненашенском языке, он прозревал юный ум, всецело предавшийся магии, и по мере того, как на пергаменте появлялся очередной иероглиф, священник бормотал себе под нос:
– Черная Магия. Точно она. Она как есть.
Благодаря упорным упражнениям Рамон-Алонсо выводил свои иероглифы все четче и четче, пока не научился воспроизводить их на пергаменте в точности такими же, как в громадной книге чародея, что лежала на пюпитре в кабинете, посвященном магии. А отец Хосе наблюдал за трудами ученика, направляя его перо, и видел, как знаки становятся явственней, и наконец, хотя священник ведать не ведал, что это за письмена и какой это язык, распознал он в них очевидную угрозу и знаменья – магические, зловещие и недобрые. Рамон-Алонсо преловко отговорился, уверяя, что всего лишь праздно водит пером туда и сюда, и думал, что обманул отца Хосе. И вот настал и минул тот милый его сердцу час, когда тени других людей таковы же, как его собственная, а юноша все еще трудился, осваивая науку письма. Забившись в свой уголок, он видел, как в окно льются алые закатные лучи и одевают пышным блеском безделушки отца Хосе. Он видел, как настал вечер и как крупные Поднебесно-имперские иероглифы, выходящие из-под его пера, густо чернеют в смутных сумерках. Тогда отец Хосе поднялся зажечь свечи, но Рамон-Алонсо, опережая его намерение, поблагодарил священника, и скорее с ним распрощался, и вскоре уже поспешал в темноте кружным путем, далеко огибая Арагону.
До лесной обители юноша дошел только назавтра к вечеру. А вот отец Хосе поутру заседлал мула и с первым светом выехал в путь, прихватив с собою тот пергамент, на котором Рамон-Алонсо весь день вычерчивал причудливые знаки. Ближе к полудню отец Хосе добрался до домика на холме, где жил один знакомый ему священник, хорошо разбиравшийся в магии. Этот священник иногда наведывался в Арагону, в тамошнюю церковь, но все остальное время в одиночестве трудился над прожектом по искоренению греха или читал книги, разоблачающие магию. К этому-то домику вверх по каменистой тропке и подъехал отец Хосе на упирающемся муле; когда же первые восторги встречи улеглись, гость показал другу знаки, начертанные на пергаменте.
– Боюсь, Алоизий, знаки эти не к добру, – промолвил он.
Брат Алоизий взял в руки пергамент.
– Не к добру, – подтвердил он. – Ой не к добру!
Хозяин отложил пергамент, надел громадные очки, снова вгляделся в письмена и принялся листать некую книгу, снова и снова повторяя:
– Ой недобрые это знаки, – и то и дело качая головой.
И, убедившись доподлинно, он со всей определенностью объявил:
– Воистину, это самое что ни на есть языческое заклинание.
Глава XX
Чародей подражает примеру богов
И вот минул тот день во всем своем великолепии, и присовокупился к сонму прошедших дней; и настала ночь, и застлала испанские небеса, а чародей все сидел в одиночестве под кровом своего лесного дома. Он был не вовсе враждебен роду людскому, но, склонившись над столом, на котором горела одна-единственная тонкая восковая свеча, он размышлял о материях настолько далеких от наших повседневных забот и даже от того звездного палисада, который ограждает пределы нашего воображения, что смертные мужчины и женщины отнюдь не обладали в его глазах первоочередной важностью, как для нас: смертных просто следовало принимать к сведению и изучать, как мы изучаем слухи, которые доходят до нас о жизни на планетах, вращающихся вокруг иных солнц, нежели наше. Человечество интересовало его только постольку, поскольку среди его сынов, будь то в Испании или в других местах, находились и такие, кто был достоин обрести, и беречь, и передать тем, кто понесет ношу дальше, в смутную тьму времен, ту великую ученость, которую сам он получил от прославленных светил в длинной череде профессоров, заведовавших некогда кафедрой магии в Сарагосе. Что до остального, чародея больше занимала власть над пленными тенями и их дальние странствия, и послания, им доверенные, и откровения, кои приносили они назад, нежели ограниченный кругозор и краткий срок жизни, привычные нам. А кабы знали мы, чтó за моления пленные тени порою несли от чародея к великим духам, случайно пролетающим поблизости от земной орбиты, кабы знали мы, какими песнями и какими красотами духи зачастую одаряли его в ответ, очень может быть, что сердца наши вдохновились бы этой странной дружбой и перестали бы мы осуждать чародея за отчужденность от рода людского. Лишь в редкие минуты, – как, например, когда органисту случается задремать, а рука его касается клавиш и играет аккорд, пришедший прямиком из снов, или когда в тропических лесах по жаре справляют свадьбы невиданные птицы, или когда к востоку отсюда, в варварских горах, потомственный музыкант, играя на тростниковой дудочке, ненароком выдувает ту ноту, что племя его знавало со времен Пана; или когда пламенеющий закат вдруг оденет мир яркой полосой того цвета, которому человек еще не успел подобрать названия, – только в такие редкие минуты способны мы вообразить те красоты и песни, которые наш одинокий чародей черпал в унылых и пустынных пространствах на пути у кометы. Как раз в тот самый день чародей узнал прелюбопытную историю, легенду о межзвездной тьме, от духа, который в своих странствиях пролетал между планетами Солнечной системы, облаченный в грома и молнии, и тем утром оказался ближе обычного к Земле.