Лорд Дансени – Тень служанки (страница 26)
День уже клонился к закату, и никому так и не удалось заставить герцога поесть. Но когда настал вечер и все затихло, кроме птиц, в окна лился безмятежный закатный свет и мошки серебром вспыхивали в солнечных лучах, – в этом умиротворенном спокойствии Мирандола взяла кувшин, и прошла мимо лучников к двери герцогских покоев, и открыла ее, и встала в дверном проеме. В первое мгновение глухо зарокотал гнев высокого гостя и, запнувшись, умолк, как если бы угас вместе с угасанием дня или как если бы некая магическая причина исчерпала свою силу: больной просто лежал там, глядя на Мирандолу, а она стояла на пороге, глядя на него. Так мгновение и минуло.
Тогда девушка подошла к изголовью больного и плеснула ему в кубок немного вина из кувшина. И снова подала ему испить, но теперь это было самое что ни на есть земное вино, блеск и слава южных виноградников, приготовленное не неумелой рукой ученика, как у Рамона-Алонсо. И герцог, распростертый без сил на ложе, сделал глоток-другой. Мирандола немного поговорила с ним, и вскоре пришла ему в голову мысль о еде; когда же упомянул о ней герцог, девушка выбежала принести ему подкрепиться. Она снова прошла мимо лучников, и те принялись шепотом ее расспрашивать.
– Он поправится, – промолвила Мирандола и вздохнула, думая о том, как бедный юноша пролежал там всю ночь и весь день, бледный и обессиленный.
Она пошла на кухню и набрала там разных лакомств – все то, что может послужить легкой пищей для больного, мучимого столь странным недугом, привычные кушанья с повседневного стола, не имеющие никакого отношения к магии. Кто-то из домочадцев услышал, как перешептываются промеж собой лучники, и вот уже по Башне распространился слух о том, что герцог попросил поесть.
Тогда Гульварес поспешил на кухню и предложил Мирандоле помочь отнести блюда. Девушка возражать не стала. И отправились они вдвоем к герцогской спальне, и Гульварес вошел внутрь вместе с блюдами. А Мирандола осталась ждать снаружи. Но гнев герцога все еще не иссяк, и отголосок его громом раскатился по коридору: герцог клялся и божился, что ни от кого в этом доме не примет ни куска, кроме одной только Мирандолы, и в последнюю очередь от Гульвареса, привезшего его к этим треклятым вратам, за которыми с гостем так подло обошлись. Гульварес выскочил за дверь так резво, что едва не опрокинул блюда; и тогда блюда взяла Мирандола и вошла внутрь; а Гульварес постоял немного с лучниками, горячо оправдываясь, как оправдываются люди, когда их внезапно выбранили, неважно, справедливо или нет.
Герцог так ослабел, что поел совсем мало, но Мирандола сидела у его изголовья, и взгляд девушки придавал ему сил, когда страдалец заглядывал в безмятежные глубины ее глаз, как если бы их нежная кротость обладала великой властью; герцог то и дело отодвигал от себя блюдо, возмущаясь обидой, нанесенной ему под здешним кровом, но сполохи в глазах Мирандолы словно бы усмиряли и обуздывали его гнев, и спустя какое-то время герцог соглашался поесть еще немного. Так силы понемногу возвращались к больному, и он урывками задремывал. Тогда Мирандола потихоньку вышла и все рассказала лучникам; один за другим они на цыпочках прокрались в спальню, убедились, что господин их почиет мирным сном, и неслышно удалились снова; и весь дом объяла тишина, и герцог проспал до утра.
Глава XIX
Отец Хосе объясняет, почему мирянам писчее перо ни к чему
Гонсальво с Гульваресом заглянули спозаранку в спальню герцога, дабы убедиться, что надежды прошлого вечера оправдались и герцог выживет. Больной был все еще слаб и не вставал с постели, но при виде вошедших гнев его вспыхнул с новой силой и разгорелся до бешеной ярости, с которой эти двое уже познакомились за последние два дня. Пред этой яростью они попятились к двери и чуть замешкались, так что новые ее волны захлестнули их и словно бы отшвырнули еще дальше. Пока один, задержавшись, начинал бормотать вежливые извинения, второй отступал быстрее; и тут неодолимый напор герцогского гнева обрушивался на того, что ближе, и оттеснял к выходу, сколько бы тот ни захлебывался словами; а следующий вихревой поток вскоре настигал и второго. Так обоих, невзирая на все их бессвязные заверения, вынесло за порог, и за закрытой дверью гнев герцога утих до невнятного бормотания – так мурлычет прибой на пустынном берегу.
Гонсальво с Гульваресом сошли вниз и присоединились к сеньоре Башни и к отцу Хосе в комнате, где по стенам висели рогатины для охоты на кабанов. Отвечая на тревожный вопрос в глазах супруги, Гонсальво проговорил:
– Он поспал и за ночь слабее не стал. Но болезненные фантазии покамест не вовсе его оставили.
Тогда сеньора обернулась к Гульваресу, по-видимому надеясь узнать больше подробностей от гостя.
– Он еще не вполне способен отдать должное вашему гостеприимству, – объяснил Гульварес. – Он понимает, где находится, но лихорадочный жар сбивает его с толку. Пока что он не узнаёт своих друзей или, скорее, видит их в ложном свете – такова игра больного воображения.
В этот самый миг в коридоре показалась Мирандола, неся два блюда – одно с мясом, другое с фруктами. Сеньора Башни уже собиралась ее окликнуть, ибо не знала, что и думать о слабости герцога и о силе его лихорадочного недуга, но отец Хосе тронул ее за плечо, и Мирандола прошла мимо. А отец Хосе встал в дверях и благословил блюда в руках девушки.
Мирандола просидела у изголовья больного почти все утро; герцог то и дело заговаривал с ней и иногда съедал понемногу то с одного блюда, то с другого; и, пока девушка была с ним, его неуемный гнев успокоился, но он по-прежнему отказывался принимать еду и питье из чьих бы то ни было рук, кроме одной только Мирандолы, и никого больше к себе не пускал. И распространился по дому слух, что герцог выживет, но слух этот прокладывал себе путь сквозь сонмы сомнений и страхов, что наводнили дом с тех пор, как герцог занедужил, и многие страхи все еще цеплялись за обнадеживающую весть. Но отец Хосе, неплохо знакомый с законами жизни и смерти, видел, как обстоит дело, и, полагая, что больше никаких увеселений в Башне не предвидится, равно как и судьбоносных событий, и надобности в его присутствии более нет, обратился мыслями к своему домику и к своим смиренным прихожанам, что заглядывают туда ради многих будничных нужд и дабы снять с себя бремя разнообразных грехов. Посему священник попрощался с хозяином.
– Как? – удивился сеньор Башни. – Ты нас уже покидаешь?
– Мне пора, – сказал отец Хосе.
– Разве ты не поможешь нам развлекать герцога?
– Он, верно, еще не скоро встанет с постели, – отозвался отец Хосе.
– Но когда герцог поправится, мы зададим пир в честь его исцеления, – промолвил Гонсальво.
Однако отцу Хосе не верилось, что даже по выздоровлении достославного гостя иссякнет его гнев, опаляющий жар которого священнику уже довелось испытать на собственной шкуре.
– Долг призывает меня в деревню, – сказал он.
В комнату незадолго до того вошла Мирандола.
– Но ты непременно возвращайся, чтобы обвенчать Мирандолу с сеньором Гульваресом, – велел сеньор Башни.
Ибо в доме Гонсальво имелась небольшая часовня.
– Преохотно, – заверил отец Хосе.
– Поблагодари отца Хосе, – напомнила сеньора Башни.
– Спасибо, – промолвила Мирандола.
И отец Хосе ушел восвояси, и вскоре с головокружительных высот великих начинаний мысли его снизошли до мелких грешков, коим наверняка предавались жители вверенной ему деревеньки в его отсутствие. По пути священник прикидывал, какие именно грехи совершал каждый из них; порою какая-нибудь девица, натура страстная и непредсказуемая, ненадолго ставила его в тупик, но по большей части он угадывал быстро, и, как раз когда он назвал про себя грех последнего прихожанина, он дошел до двери домика под плотной черной кровлей, который так любил.
Священник повернул ручку и вошел: дверь была не заперта, потому что никто во всей округе не дерзнул бы ограбить жилище отца Хосе; да грех грабежа обыкновенно и не практиковали в тамошних домах: грабили скорее на больших дорогах под открытым небом. Он вошел – и снова оказался среди милых сердцу безделушек, которых не видел целых два дня, и какое-то время любовался ими и скользил взглядом от одной к другой, уютно устроившись в своем любимом кресле. Долго просидел так отец Хосе, упиваясь глубокой домашней тишиной, которую никогда не нарушали события, возмущающие покой мира; никакие блестящие идальго здесь не гостили, да и мимо проезжали нечасто; здесь слышали пение труб или видели торжественное шествие с хоругвями лишь единожды или от силы дважды в поколение. Глаза священника задержались на старой кружке в форме медведя, притулившейся на подставке: порою он наполнял ее добрым элем и так коротал одинокие вечера, когда темнело рано. Теперь, глядя на чашку, вспоминал он эти вечера и пронизывающее их отрадное зарево, когда кто-то боязливо постучал в дверь черного хода – один раз, и другой, и третий, пока не прервал раздумий святого отца. Отец Хосе поднялся впустить гостя, полагая, что стучит несмелая рука какого-нибудь покаянника, который явился сюда избавиться от бремени греха. Но вот отворил он заднюю дверцу, что выходила в лес, и кого же обнаружил на пороге, как не Рамона-Алонсо?