Лорд Дансени – Тень служанки (страница 25)

Здесь отец Хосе не ошибся; но все безмолвствовали, а для того, чтобы обнаружить истину, священнику требовалось больше фактов. Между тем герцога снова замутило. Четверо лучников вскочили на ноги и застыли в нерешительности, не зная, что делать.

Все по-прежнему молчали – вот разве что сеньора Башни вполголоса причитала да охала.

Молчала и Мирандола – точно малютка-сфинкс, давно покинутая древнейшей династией в каменной гробнице под слоем песка. Гульварес думал про себя, что свою часть сделки он выполнил, что бы уж там ни случилось с герцогом по прибытии.

В зале царила тишина; герцогу становилось все хуже.

И тут внезапно полилась речь. Внезапно разразилась целая буря слов, жгучих, яростных и жарких, – так в Африке дождем сыплется песок под покровом серебристой тьмы. Это заговорил герцог. Он, кто славился куртуазным красноречием по всей Испании, швырялся словами – так рассекает воздух длинная плеть с узелком на конце.

От этих слов сеньор Башни словно съеживался и скукоживался; отец Хосе опустил глаза долу и преисполнился смирения. Я не стану повторять этих слов, даже и не просите.

О хозяйке дома герцог не сказал ничего дурного, но так бранил и проклинал Гульвареса, привезшего его сюда, что почтенная матрона содрогнулась.

Лучники стояли наготове, в ожидании приказа своего господина. Герцог никого не обвинял в том, что ему подали яд: поступи он так, лучники тотчас же схватили бы подозреваемого за плечи; нет, он счел себя оскорбленным, полагая, что ему либо подали давным-давно протухшую дохлятину, либо вино такое убийственно дешевое, что, когда цыгане готовили его из не то чтобы доброкачественных ягод, они и сами его не пили, и детей к нему не подпускали. Нанесенное оскорбление причиняло светлейшему идальго боль куда более мучительную, нежели приступы тошноты. Герцога выворачивало наизнанку. Гнев его кипел и бурлил, словно подпитывался каким-то магическим источником, а вовсе не раздражением, вызванным всего-то навсего житейскими неприятностями. Гость бушевал бы и дальше, пока все, кроме него, не вышли бы, трепеща, из залы; но тут на него накатил новый приступ дурноты, и все обступили его, предлагая помощь. От помощи герцог решительно отказался и лишь спросил, где отведенная ему спальня: ему хотелось немного отдохнуть, прежде чем он уедет прочь из проклятого дома. Сеньор Башни вызвался самолично проводить его, чуть ли не на колени падая в порыве раскаяния: ведь он пренебрег своим долгом хозяина и в доме его было нанесено оскорбление столь благородному идальго. Но герцог Тенистой Долины, не желая больше иметь с ним никакого дела, приказал своим лучникам самим найти нужную спальню. И те со всей деликатностью устремились на поиски: двое лучников шли впереди, как и прежде; герцог медленно брел за ними, опираясь на плечо третьего; а четвертый грозно вышагивал позади, готовый охранить своего господина от любого нового надругательства в этом подозрительном доме. По пятам за четвертым лучником, не отставая, но на всякий случай и не приближаясь слишком близко, поспешали все домочадцы, пытаясь объяснить лучникам дорогу к герцогской спальне; но четверо старших лучников не желали слышать ни слова. Однако ж, как бы ни отмахивались они от криков служанок и восклицаний самого Гонсальво, скорее всего, эти-то подсказки и направили лучников на правильный путь, и скоро дошли они до комнаты более просторной, нежели прочие, которая была явно подготовлена для приема высокого гостя. Туда-то и ввели герцога, который тут же рухнул на постель и отослал лучников прочь, желая остаться наедине со своим недугом и своим гневом.

К вечеру дурнота у герцога прошла (насколько лучники, охраняющие дверь, могли судить по доносящимся звукам), а вот гнев не утих, и накормить больного возможным не представлялось: даже его собственным людям доступ в спальню был закрыт.

Дело шло к ночи, после приступов тошноты герцог совсем ослаб, однако ж никто из лучников так и не осмелился принести ему поесть, ибо стоило кому-нибудь взяться за дверную ручку, и герцог ревел от ярости, а любое упоминание о еде приводило его в бешенство. С наступлением темноты сеньор Башни самолично принес гостю поужинать, но едва он подошел к двери, как герцог поклялся, что ни крошки не съест в этом доме и даже глотка воды не выпьет. И безутешный Гонсальво ушел восвояси.

Весь дом был объят тревогой, так что Гульварес в своем ухаживании почитай что не продвинулся. Он попытался поговорить с Мирандолой, но девушка была странно молчалива – она и двух слов не проронила с тех пор, как герцог выпил вино из поданного ею кубка. Гульварес потолковал с матерью девушки, но, о чем бы уж там промеж них речь ни шла, все напряженно прислушивались лишь к тем звукам, что могли бы сообщить или хотя бы намекнуть о переменах в отношении здоровья герцога или его гнева. Было уже поздно, и никто больше не отваживался войти с едой в герцогские покои. Так что все разошлись по своим собственным спальням мимо безмолвных лучников, бдительно караулящих дверь; когда же настала полночь, не она одела Башню тишиной – там и без того царило тягостное безмолвие, ибо весь дом словно бы угрюмо размышлял о чудовищном оскорблении, нанесенном под его кровом благородному испанскому гранду, герцогу Тенистой Долины.

Когда же настало утро, а герцог по-прежнему отказывался от еды – он распростерся на постели без сил, но гнев его был все так же яр, и даже лучники не смели принести ему ни снеди, ни питья, – в доме поселился новый, еще более леденящий страх. Вдруг слабость не позволит гостю уехать, а гнев не даст ни есть, ни пить под ненавистным кровом – вдруг герцог умрет? И шепнул сеньор Башни супруге, что попытается еще раз, и понес больному аппетитное блюдо и кувшин с вином. Но вернулся он так быстро, сам не свой и в таких растрепанных чувствах, что все, кто его видел, забеспокоились еще больше. О том, что произошло, сеньор Башни не рассказал ни словом, вот разве что пожаловался своей супруге и потом частенько повторял снова и снова, будь то кому-то другому или потихоньку себе под нос: он, мол, хорошо знает, что герцог ничего такого не имел в виду. И отец Хосе, видя его душевное смятение, молча забрал аппетитное блюдо и кувшин, унес их из комнаты, и вскоре его учтивые речи под герцогской дверью услышали те, кто, встревоженно навострив уши, прятался за углом, а уж громогласный рев герцогских ответов никого не оставил в неведении. Так что отец Хосе вздохнул и возвратился к сеньору Башни, который сделал вид, будто не слышал, что там кричал герцог, и осведомился у своего гостя:

– Много ли ты преуспел?

– Власть Святой Церкви идет на убыль, – посетовал отец Хосе. – Она уж не та, что в добрые старые времена.

– Увы, – подхватил Гонсальво. И сочувственно воззрился на отца Хосе.

– Это все из-за грехов, коими изобилует мир в наши дни, – продолжил отец Хосе.

И сочувственных взглядов как не бывало: все поняли, что отцу Хосе все их грехи отлично известны.

Тогда сеньора Башни взяла кувшин, думая, что, может, герцог выпьет глоток-другой, если о еде не упоминать ни словом.

– Он к вину не притронется. Не притронется, – вздохнул ее супруг, едва почтенная матрона удалилась; так и вышло.

Как только сеньора Башни скрылась за углом, отец Хосе отозвал Мирандолу в сторону.

– Наш гость в гневе – и гнев этот странен и страшен, – проговорил священник.

– Вот как? – чуть слышно прошептала девушка, опустив темные ресницы.

– Да уж, – кивнул священник.

Мирандола не добавила к тому ни слова, но отец Хосе снова нарушил молчание.

– Что это было?

– Любовный напиток, – промолвила Мирандола.

Отец Хосе на минуту задумался; однако в лице его не отразилось ни удивления, ни напряженной работы мысли.

– Боюсь, твой брат что-то напутал с эликсиром, – сказал он.

– Вот и я боюсь, что так, – вздохнула Мирандола.

Теперь, удовлетворив свое любопытство, священник мог на досуге вернуться к заботам своего богоугодного призвания.

– Святая Церковь не одобряет попыток урвать себе мирские блага с помощью темных искусств и магических зелий, – пожурил он.

– Я согрешила, – прошептала Мирандола.

Отец Хосе только отмахнулся. То было невеликое прегрешение в глазах человека его лет и призвания, ведь в маленьком приходе было довольно мужчин и женщин, чтобы досконально изучить все мыслимые грехи. Однако ж он глубоко задумался.

Тут как раз возвратилась матушка Мирандолы – и со вздохом поставила на стол и еду, и кувшин. И подумалось девушке, что этот блестящий юноша лежит там голодный, и мысль о том, сколько вреда она ему причинила, пронзила ей сердце.

– Я сама отнесу ему поесть, – объявила она, поддавшись внезапному порыву.

Отец Хосе решительно удержал ее за плечо.

– Не сейчас – пусть он ослабеет еще больше, – посоветовал он.

Мирандола вскинула на него глаза, и благородный ее порыв был до поры обуздан твердой рукой священника.

– Да, не раньше вечера, – сказал священник с той же несокрушимой убежденностью, что звучала в его голосе всякий раз, когда отец Хосе говорил о спасении души (ведь в этом вопросе сомнениям не место!); и удержал Мирандолу скорее этот уверенный тон, нежели крепкая хватка.

День тянулся бесконечно долго. Девушка изнывала от тревоги: ей было страшно и представить, что` слабость и голод могут содеять с этим зерцалом рыцарства, с молодым герцогом, на которого с восхищением взирали в великолепных дворцах Испании, когда он приезжал с визитом к победоносному королю; диво ли, что он волновал сердца, проезжая по захолустным полям в такую башню, как эта, в глухих землях на краю леса, куда славные рыцари наведывались нечасто и тут же галопом уносились прочь… Весь день Мирандола места себе не находила. Лишь однажды вспыхнула в ней искорка былой веселости. Мать попросила девушку прогуляться по саду с Гульваресом, и Мирандола заговорила о том, что герцог, верно, голоден, и предположила, что он, может статься, примет еду из рук друга и, уж конечно, не откажется с ним выпить. Так что Гульварес отправился к недужному с большим блюдом разных яств и с кувшином вина и двумя кубками, и по дому разнесся голос герцога, и звенел он магическим гневом. И возвратился Гульварес, вслух отрицая все то, что прозвучало особенно громко и что люди наверняка ясно расслышали, и мрачно размышляя обо всем прочем; так что прогулка в саду не состоялась.