Лорд Дансени – Тень служанки (страница 23)
А сеньор Башни и его супруга принялись обсуждать промеж себя, как бы получше принять герцога – где его встретить, и кому его сопроводить, и сотню всевозможных мелочей, из которых складывается целое событие. И тут на помощь им пришла неиссякаемая находчивость толстяка, отдыхающего на стуле от трудов праведных, ибо отец Хосе обладал живым и гибким умом и ум этот строил планы, не ведая усталости, в отличие от бренного тела, утомленного перестановкой стульев. Это отец Хосе предложил, чтобы две работницы из маслобойни и служанка, что прибиралась в доме, пошли вместе с Мирандолой усыпать дорогу цветами. А еще отец Хосе придумал, точнее, сеньор и сеньора придумали с его подачи, что Педро и трое конюхов должны взять по рогатине и встать по двое с каждой стороны от двери, точно вооруженные стражники. И еще подсказал отец Хосе, что кому-нибудь из слуг надобно проехаться верхом по тракту, и, как только вдали покажется герцог, пусть слуга во весь опор скачет назад и известит хозяев – так, чтобы почетный гость не застал их врасплох. Загодя подготовили покои для герцога; сеньора Башни отвела каждому из четырех герцогских лучников по отдельной комнате, и в последнюю очередь подумали о Гульваресе. И се! – обнаружилось, что для него-то места и нет. Но тут вспомнили про длинный темный чердак над конюшнями, где хранились мешки с зерном, – чердак длиннее любой комнаты и почти такой же теплый; его-то и назначили Гульваресу и двум его оруженосцам.
Глава XVII
Три славных лужка
Над землей засиял ясный, безоблачный день; поля и воздух заискрились утренним светом, что разливался над миром до самого леса, этой непреодолимой преграды. Мать призвала Мирандолу в комнату, где сквозняки вели многовековую войну с гобеленами, и заговорила с нею о Гульваресе. Она долго распространялась о его достоинствах, время от времени умолкая, ибо она задалась целью отмести все возражения дочери, да только Мирандола не возражала ей ни словом. А сеньора Башни готовилась скорее опровергать дочерние возражения, нежели восхвалять предполагаемые достоинства Гульвареса; когда же возражений не последовало, паузы делались все длиннее и длиннее, и вскоре почтенная матрона умолкла – она просто сидела и смотрела на дочь. Надо сказать, что ради такого зрелища многие охотно приехали бы из далекого далека; но сеньора Башни была озадачена – в лице дочери она не читала ни сомнения, ни колебаний, только кроткую уступчивость, а за ней – тень улыбки, постичь которую она не могла.
А потом Мирандола отправилась из комнаты матери к себе, по пути скользнув взглядом по каждому из окон, выходящих на дорогу. Она достала склянку, полученную от брата, из тайника, куда убрала ее на ночь, снова спрятала ее в складках платья – и поспешила прочь. Проходя по коридору, девушка увидела в освещенном солнцем окне, как всадник, которого все так ждали, во весь опор мчится к дому.
В Башне тут же поднялась суматоха: все засуетились и забегали. Четверо слуг с рогатинами кинулись к воротам; вышел отец Хосе, и благословил новоиспеченных «стражников», и показал им, где встать и как держать оружие, – а между тем глаза его опасно поблескивали, наводя на мысль о том, что умеет он не только благословлять. А три служанки побежали к корзинам, полным полевых цветов, собранных росным утром; была с ними и Мирандола с корзинкой розовых лепестков. Девушки вышли за ворота, и отец Хосе благословил их корзины. И все четверо неспешно зашагали навстречу гостям, усыпая дорогу цветами.
И снова отец Хосе увидел в лице Мирандолы благоговейное изумление и радость, словно пришло к ней что-то новое и незнакомое. Что же это еще, как не любовь? И однако ж мнилось священнику, будто это что-то другое, но что, он не знал. А это у нее в склянке, подаренной братом, плескалась магия – девушке впервые в жизни досталась волшебная вещь.
А пока отец Хосе размышлял про себя и не находил ответа, через поля начал подтягиваться народ из окрестных хижин; селяне столпились чуть поодаль от ворот и принялись толковать о Гульваресе. Это были люди как люди, такие же, как везде, и однако ж их словно бы обделили половиной причитающихся им соседей, ведь в лесу никто не жил. Может быть, из-за этого они с удвоенным жаром сплетничали о наличествующих соседях; ведь количество сплетен везде и всегда – величина постоянная, их столько, сколько есть, и не больше и не меньше. Так вот, судачили они о Гульваресе, которому оказана столь неожиданная честь; и одни уверяли, что герцог почтил Гульвареса визитом только потому, что его замок случайно оказался по дороге, а другие говорили – нет, и уверяли, что Гульварес, верно, в молодости обладал каким-то выдающимся талантом, каким-то особым духовным или телесным совершенством, почему герцог и вспомнил о нем теперь. А иначе как же этот изысканный идальго, зерцало рыцарства и образец для всех тех, кто когда-либо травил зверя, будь то волка, оленя или кабана; тот, кто знал на память самые задорные песни самого счастливого века в истории Испании; тот, кто верхом на одном из своих несравненных скакунов походил на юного кентавра, – как еще мог он терпеть неотесанного, мужиковатого Гульвареса? Вот так передавались развеселые сплетни из уст в уста, не зная удержу.
И внезапно там, где дорога, спускаясь с пригорка, белела на фоне синего неба, показались двое всадников. Отец Хосе тут же строго прикрикнул на доморощенных стражников – голосом, совсем не похожим на тот, каким священник обычно благословлял свою паству. От этого окрика они застыли как вкопанные – и сделались куда больше похожи на часовых, которых, собственно, и изображали. Сеньор и сеньора вышли и встали у ворот. Девушки неутомимо разбрасывали цветы. И вот уже все разглядели бархатный плащ и шляпу герцога, его роскошное перо, его ясное, худое лицо; его бесподобного гнедого, что блестел и сиял в лучах солнца; и тучную фигуру и щетинистые усы Гульвареса. Этих двоих увидели и узнали еще до того, как заметили хотя бы одного из старших лучников. Но двое из них были куда ближе к Башне, нежели догадывались люди; они потихоньку крались от куста к кусту, опасливо преодолевая горизонты; двое далеко обогнали герцога, а двое следовали за ним по пятам; таков уж обычай лучников. Позади всадников, чуть поотстав, вышагивали двое оруженосцев Гульвареса. Поначалу они маршировали впереди, но кони герцога и Гульвареса шли скорее легкой иноходью, нежели шагом, и двое оруженосцев в зеленых плисовых куртках, кирасах и железных шлемах, изнывающие под палящим солнцем, вскоре оказались в хвосте. И тут, словно из ниоткуда, появился первый из лучников и поприветствовал толпу зевак у ворот Башни; глядь, а их уже и двое – одетых в зеленое лучников, которых нечасто увидишь вживую и которые так прославлены в преданиях и сплетнях; у людей прямо дух захватило от изумления. И вот эти двое встали по обе стороны дороги, и герцог с Гульваресом проехали между ними туда, где девушки рассыпали цветы. Едва завидев Мирандолу, Гульварес обнажил голову и расплылся в широкой, словно гримаса, улыбке. Мирандола присела перед ним в реверансе; может статься, улыбнулась и она, но распознать выражение ее изменчивого лица не всегда было просто, о нет, не всегда. А затем девушка вновь принялась церемонно разбрасывать лепестки роз. Тогда герцог снял перед нею шляпу темно-синего бархата, и пышное голубое перо описало широкий полукруг в летнем воздухе; и, поймав быстрый взгляд синих глаз герцога, вспыхнули темные глаза Мирандолы.
Вот так проехали мимо Мирандолы герцог с Гульваресом – проехали по дороге, усыпанной полевыми цветами и лепестками роз, – и ни слова не было произнесено промеж них. Но девушка уже увидела глаза герцога и зубы Гульвареса, а оба всадника увидели ее красоту; и миг этот настал и минул. Окрестные жители разразились нестройными приветственными криками; отец Хосе сердито отчитал доморощенных стражников за их неуклюжесть; герцог, спешившись, ступил на ковер из цветов, и сеньор Башни с супругой поприветствовали высокого гостя. Поселяне, скучившись потеснее, вслух восхищались широким синим плащом герцога; драгоценными каменьями в рукояти его шпаги; его уверенной посадкой на великолепном жеребце; его праздной беспечностью вкупе с изяществом; его твердой, мужественной поступью; его лицом; его юностью. Да-да, они восхваляли его юность, как будто кто-то вправе поставить таковую себе в заслугу; но герцог так к себе располагал и держался с такой непринужденной грацией, что недалекие поселяне чистосердечно превозносили все его качества до единого. Но вот люди Гульвареса увели коней, а хозяин с хозяйкой, гости и Мирандола – все проследовали в Башню.
Сеньор Башни шел с герцогом, обмениваясь с ним любезностями; следом шла супруга хозяина вместе с Гульваресом, а за ними – Мирандола. Так прошествовали они через прихожую и к пиршественной зале; и хозяин всю дорогу выжидал удобного случая; и вошли они в залу, где уже был накрыт праздничный стол, и служанки, что еще недавно рассыпáли полевые цветы, внесли серебряный таз, дабы герцог омыл руки в ароматной воде, – вот тогда-то сеньор Башни улучил момент и воспользовался представившейся возможностью. Он направился к Гульваресу и, проходя мимо Мирандолы, вполголоса пообещал ей: