Лорд Дансени – Тень служанки (страница 22)

– А нельзя ли подождать немного? – предположил Рамон-Алонсо.

– Нет-нет, – с улыбкой покачал головой отец. – Легко говорить «подождем», пока ты молод. А глядь, великие возможности уже и упущены. Ты ждешь-пождешь, а молодость-то проходит. Так-то, сынок, так-то.

Рамон-Алонсо ничего к тому не прибавил. Отец его молча и с удовольствием обдумывал про себя будущее; день выдался теплый, так что старик начал понемногу задремывать и про сына словно бы позабыл. Тогда Рамон-Алонсо возвратился в сад, пока положение теней позволяло ему гулять под открытым небом, до поры не привлекая к себе внимания.

В саду он побеседовал немного с матушкой, как бы ни хотелось ему вернуться к Мирандоле; а тени между тем все укорачивались. Наконец седовласая сеньора направилась к дому, под его прохладные своды, и Рамон-Алонсо торопливо распрощался, ссылаясь на срочную работу и обещая вскорости вернуться, и покинул мать, так толком и не объяснив, зачем он вообще приходил. Матушка же наказала ему не слишком полагаться на магию – не более, чем потребуется, чтобы угодить отцу. И юноша поспешил к Мирандоле, что ждала его в другой части сада. А тени становились все короче и короче.

За разговорами Рамон-Алонсо увлек девушку к опушке леса, рассчитывая укрыться под сенью дубов, чьим могучим теням он уже привык завидовать. По дороге юноша сказал сестре:

– Отец хочет выдать тебя за сеньора Гульвареса.

– Хочет, – кивнула она.

– Мирандола, – промолвил Рамон-Алонсо, – тебе не кажется, что этот сеньор Гульварес несколько мужиковат? А вдруг, даже если поначалу он и кажется человеком приятным, он, состарившись, сделается слегка занудлив и докучен и – нет-нет, не то чтобы тебе опротивеет с ходом лет, но, чего доброго, утратит толику своего обаяния и изящества?

Но Мирандола лишь негромко рассмеялась – и смех ее не умолкал до тех пор, пока они с братом не распрощались и Рамон-Алонсо не углубился в лес.

Глава XVI

Отец Хосе трудится в поте лица

В глубокой задумчивости возвращалась Мирандола от опушки леса через пустошь. Прежде она всегда знала обо всех делах своего брата – и даже обо всех его помыслах. А вот сейчас ведать не ведала, что у Рамона-Алонсо на уме, и это ее несказанно удивляло. Мирандола взвешивала про себя события самые разные, что могли бы затронуть ее брата, – и в первую очередь любовь; то ей казалось, что Рамон-Алонсо наверняка влюбился, а то мнилось, что дело не в этом. Девушка слишком недолго проговорила с ним, чтобы догадаться: Рамон-Алонсо поторопился уйти через лес с запасом снеди в наплечной суме, поскольку утратил то, что прилагается к любому материальному предмету на свету, и теперь не смел никому показаться со своим жалким пятифутовым лоскутом тьмы в тот час, когда все прочие тени и того короче. Да, Мирандоле доводилось слышать истории о людях, которые продали свои тени; она знала, что брат ее всякий день имеет дело с магией; но ей и в голову не приходило, что за цену запросил с ученика чародей. Она ведь велела брату не приносить никакого золота! Тогда к чему такая спешка? По-прежнему недоумевая, девушка вернулась в сад.

Кто смог бы ей ответить? Только один человек. Один, и только один из числа немногих знакомцев Мирандолы был способен разгадать эту головоломку – смиренный отец Хосе. И едва девушка о нем подумала, как улыбчивый толстяк тут же и возник собственной персоной. По одной из садовых дорожек он обычно приходил всякий раз, как являлся повидать сеньора Башни; теперь же он приспел помочь сеньору подготовиться к великому событию, до которого времени осталось всего ничего и о котором судачила вся округа, – к приезду светлейшего достославного идальго, герцога Тенистой Долины.

Не успел священник войти в дом, чтобы посодействовать в приготовлениях, которыми уже давно занимался сеньор Башни (ненадолго отвлекшись лишь с появлением Рамона-Алонсо), как Мирандола поздоровалась со святым отцом и увлекла его за собою в другую часть сада, уповая, что добрый пастырь растолкует ей, почему ее брат так внезапно ушел. В том, что отец Хосе разгадает тайну, девушка ни минуты не сомневалась и надеялась, что он не утаит от нее правды, ведь эти двое были задушевными друзьями, можно даже сказать, родственными душами в делах духовного свойства. Из всех обитателей Башни Мирандола всегда исповедовалась наипространнейшим образом, – пожалуй, таких исчерпывающих исповедей святой отец больше вообще ни от кого не слыхивал и воистину всегда им радовался. Из ее исповедей ему частенько становилось известно о разных мелких обыденных происшествиях в округе, о которых ему подобало и следовало знать и о которых он вряд ли проведал бы иначе. Со временем он привык во многом полагаться на эти исповеди; вот так вышло, что они с Мирандолой стали своего рода соратниками в войнах, кои праведники неустанно ведут противу греха.

– Сегодня приходил мой брат, – промолвила девушка.

– Вот как? – откликнулся отец Хосе.

– Но он пробыл совсем недолго и снова ушел.

– Досадно, – вздохнул отец Хосе.

– Он со всеми нами поговорил, отобедал и сразу же распрощался.

– Надеюсь, покушал он с аппетитом, – произнес святой отец.

– С большим аппетитом, – подтвердила Мирандола.

– С аппетитом, значит? – повторил отец Хосе.

– Да. Съел он много.

– Больше, чем обычно?

– Да.

– А, – отметил святой отец, – видимо, путь он проделал неблизкий и очень торопился.

– Наверное, так, – кивнула Мирандола.

– А чего ради он приходил? – спросил отец Хосе.

Мирандола поглядела на священника и мягко улыбнулась.

– Конечно, чтобы повидаться с нами, – объяснила она.

Но отец Хосе уже понял по ее улыбке и по ее взгляду, что не получит ответа на свой вопрос.

– Похвально. Весьма похвально, – проговорил он.

– Вот только дома брат не задержался, – посетовала девушка.

– Охо-хо. Ему следовало бы побыть с близкими подольше, – подтвердил отец Хосе.

– Он так быстро ушел через лес, – вздохнула девушка.

– А по какой же дороге он приходил? – уточнил священник.

– Тоже через лес, – отвечала девушка.

– Ага. Скрывается, значит, – догадался отец Хосе.

Притом что отец Хосе днем и ночью с готовностью помогал тем, кто искал его помощи, долг, как говорится, платежом красен: он был рад и счастлив пораскинуть умом ради Мирандолы. Священник рассуждал так: человек скрывается либо от врагов, либо от всех и каждого. Случается, что человек скрывается от правосудия, но в здешние края блюстители порядка забредали редко, а летом так и никогда, ведь в жару Ла Гарда по большей части мирно дремала. Стало быть, скрывается юноша от врагов – или от всех и каждого. А надо сказать, что отцу Хосе нередко исповедовались те, у кого есть враги, и уяснил для себя святой отец, что в таких обстоятельствах никто не возвращается обратно тем же путем, каким пришел, – а вот Рамон-Алонсо именно так и сделал. Выходит, Рамон-Алонсо скрывается от всех, кроме своей семьи? Это наводило на мысль, что в нем произошла некая перемена, которую он пытался утаить, – скажем, в одежде, ведь священник хорошо знал, что юноши так же щепетильны в отношении платья, как и в отношении внешности, коей наделил их Господь, или даже – увы! – в том, что касается спасения души. Тогда что же это за перемена? Наверняка от зоркого взгляда Мирандолы она не ускользнула.

– Надеюсь, он был в добром здравии, – сказал священник.

– Да-да, – подтвердила девушка.

– И выглядел как обычно?

– О да.

– В точности таков, как всегда. Да, конечно. И одет был по-обычному?

– Да, – промолвила Мирандола. – Если не считать плаща.

– А, так, значит, на нем был другой плащ, – догадался отец Хосе.

– Плаща на нем не было, – отозвалась девушка.

– Не было, – повторил священник и призадумался. Он все глубже погружался в мысли о материях все более странных, в том числе и о свойствах магии, о которой он знал немало, но как о враге.

– Дитя мое, – промолвил священник и потрепал девушку по руке, чтобы не встревожить ее своими словами, – а тень у него была?

Мирандола тихонько охнула.

– Да, тень была на месте.

Отец Хосе подобрался совсем близко к разгадке – но и только. Чем больше он размышлял, тем дальше уходил от истины и наконец решил, что нужно собрать побольше фактов – отследить мельчайшие детали, прислушаться к обрывкам фраз: он-то знал, как это все сплести воедино, и твердо вознамерился выждать своего часа.

– Ну все, все, на сегодня довольно, – успокаивающе промолвил священник, чтобы девушка не опасалась нового вопроса, подразумевающего этакие ужасы. – Мы всенепременно выясним, почему он ушел.

И они направились обратно в дом, чтобы заняться приготовлениями к приезду гостей.

Едва переступив порог, отец Хосе обнаружил, что былых покоя и тишины больше нет. Удобные стулья, притулившиеся в укромных уголках, сдвинули с законных мест – те стулья, которые так любило его бренное тело, подуставшее от духовных трудов; а сами уголки, еще недавно казавшиеся такими укромными, теперь сверкали резким светом: паутину из них повымели, и в глаза бросалась непривычная пустота, потому что все стулья унесли в пиршественную залу. Безмолвные старые рогатины для охоты на кабанов, что мнились неотъемлемой частью минувших лет, более не дремали степенно на стене, но тревожно блистали и посверкивали, ибо их только что отдраили, – и словно бы все разом стали частью будничного настоящего и вместе со ржавчиной утратили былые настроения и воспоминания, которые чуть слышно нашептывали, бывало, отцу Хосе. И хотя эти их настроения, которые передавались гостю через полумрак и ржавчину старины, всегда бывали пронизаны грустью, однако ж теперь священник кротко посокрушался о них в сердце своем. Чуть ранее пришли вести, что не далее как завтра наступит тот великий день, когда Гульварес привезет герцога Тенистой Долины вместе с четырьмя старшими герцогскими лучниками и двумя своими собственными оруженосцами. Посему отец Хосе вскорости уже перетаскивал стулья вместе со всеми прочими; и хотя бренное тело его отличалось некоторой вялостью, однако ж благодаря своему немалому весу священник играючи ворочал стулья, так же, как потоки, вздувшиеся от талого снега, ворочают небольшие валуны. Ближе к вечеру ничего больше не осталось от той прикровенной гармонии, что составляет суть и естество любого дома: если бы под здешним кровом жили Пенаты[7], как во времена Рима, они бы не узнали хранимых ими комнат. Но еще до того, как солнце село, всеобщая суматоха улеглась, и все разом переменилось, и утвердился новый порядок; опрятность и аккуратность, увидеть которые сеньор Башни уже и не надеялся, внезапно окружили его со всех сторон. Педро, который прибежал из сада на подмогу, заявил, что тут не иначе как поспособствовали все святые, а паче прочих – тот самый рыбак, в честь которого он получил свое имя; но не исключено, что таков был результат упорной, слаженной работы, и ничего другого. Отец Хосе тяжело опустился на стул, дабы перевести дух.