Лорд Дансени – Тень служанки (страница 21)

Ни его сиротливое странствие, ни его сиротливые мысли не стоят того, чтобы увековечить их в книге. Но вот забрезжила заря и осияла его путь бледными красками, и с приходом нового дня мысли юноши обратились в будущее, и вспомнил он, что при нем – нужный сестре эликсир, и воспрял духом.

И тут на земле снова обозначилась фальшивая тень – тень едва заметная, так что юноша и внимания бы на нее не обратил, если бы не увидел ее случайно накануне вечером, опустив глаза; еще менее заметная, чем самая бледная из земных теней, которую, случается, неожиданно отбрасывает язычок пламени, – но этой тени оказалось достаточно, чтобы Рамон-Алонсо понял: он теперь обречен таиться, и прятаться, и жить изгоем. Недалеко уже оставалось до того леса, под сенью которого хоронился отчий дом, и над темной кромкой деревьев заблестел в утренних лучах конек крыши. Однако ж теперь путь домой был юноше заказан: придется ждать, пока длинные тени, что вот-вот выйдут в поля, не укоротятся до длины меньше человеческого роста. Рамон-Алонсо зашагал быстрее, надеясь укрыться под деревьями, прежде чем восход выдаст его изъян всем и каждому, кто выйдет за порог погожим утром. Юноша свернул с дороги и направился прямиком к лесу.

Солнце поднялось еще до того, как он добрался до опушки, но вокруг пока не было ни души. Неподалеку стоял фермерский дом; под его крышей все еще спали. Один только сторожевой пес приметил человека с тенью-коротышкой, что стремительно скользила по траве, на которой любая другая тень показалась бы размером с хозяина. Среди теней, еще более огромных, чем несокрушимые и крепкие скальные глыбы, пес подбежал к прохожему, заподозрив неладное: он вряд ли отдавал себе отчет в том, что тень чужака неправильной длины, но, вероятно, эта слишком короткая тень придавала Рамону-Алонсо пугающе нездешний вид. Впрочем, тут я судить не берусь, ведь люди и собаки пока что не вполне понимают мудрость друг друга, хотя огромный шаг в нужном направлении уже сделан: достаточно назвать такие имена, как Арнольд Уилкинтон, сэр Мюррей Дженкинс, Рекс, Шарик и Трезорка.

Поначалу пес, поводя носом, трусил следом за юношей; затем догнал его, хорошенько обнюхал его левую ногу, остановился и удовлетворенно плюхнулся на землю. Посидел немного, вспомнил о том, что надо бы полаять, четыре или пять раз отрывисто гавкнул по долгу службы, но человеческим запахом остался вполне доволен и, в отличие от жителей Арагоны, не выказал ни злобной подозрительности, ни ярости. Рамон-Алонсо разом воспрял духом: ведь он убедился, что, несмотря на всю магию и на то, что нормальной тени он не отбрасывал, тело его осталось самым что ни на есть обычным, человеческим: здесь он всецело положился на пса. А пес, решив, что недостаточно облаял незнакомца, который ни свет ни заря шастает тут мимо хозяйского дома, гавкнул еще три-четыре раза. Но это никоим образом не умалило новообретенной жизнерадостности юноши; ведь пес мог и завыть. Рамон-Алонсо зашагал дальше и вскорости скрылся под сводом леса, а пес поднялся и неспешно побрел обратно в конуру, откуда выманило его появление чужака: потусторонняя фигура Рамона-Алонсо на фоне пейзажа в этот час поначалу показалась ему какой-то неблагонадежной.

А Рамон-Алонсо поспешил через лес к Башне; и однако ж ему смысла не было торопиться: он подошел к границе сада так близко, как только мог себе позволить, задолго до того, как решился бы показаться родным. Измученный голодом под окнами родного дома, прячась от собственных родителей и сестры, он прилег на лесной мох неподалеку от беломраморной балюстрады, дожидаясь того часа, когда все человеческие тени сделаются чуть короче людей. Он видел, как в сад вышла Мирандола; видел, как она ходит по дорожкам мимо кустов, так хорошо знакомых им обоим, и мимо лужаек, на которых некогда играли они, – ходит, как ему показалось, целую вечность. Юноше отчаянно хотелось вызвать ее в лес; и однако ж он смолчал, ибо не придумал, что сказать, и не хотел, чтобы сестра узнала, какую цену он заплатил за нужный ей эликсир. Подойти к ней он не дерзнул; он терпеливо ждал в своем укрытии, пока неспешные тени мало-помалу укорачивались.

В лесу было слишком сумрачно, чтобы верно оценить длину теней, так что Рамон-Алонсо пытался следить за тенью Мирандолы: девушка все еще гуляла в саду. Когда Мирандола дошла до конца сада, туда, где за балюстрадой начинался лес, юноша и головы не смел поднять, чтобы не хрустнул ненароком сухой сучок и сестра его не услышала; но вот она повернула назад, и вскоре Рамон-Алонсо, даже поднявшись на ноги, рассмотреть толком ее тень уже не мог. Так что он стал наблюдать за небольшой мраморной статуей на лужайке – статуей нимфы – вроде тех, которые, как поговаривали люди, в нынешние времена больше не прячутся в зарослях; и заметил юноша, что тень статуи убывает. И вот приблизилось то время, когда все прочие тени почти сравнялись с его собственной и различие между ними уже не бросалось в глаза, и Рамон-Алонсо вышел из-за деревьев. Мирандола сразу его увидела, едва юноша выступил на открытое место между балюстрадой и темным лесом, и побежала со всех ног по садовой дорожке навстречу брату. Но не все складывается так, как мы того желаем, даже в самые счастливые моменты бытия; когда брат с сестрой бросились друг к другу, появились их отец и мать и направились именно в эту часть сада.

– Эликсир со мной, – шепнул Рамон-Алонсо.

Не говоря ни слова, Мирандола перехватила склянку и спрятала ее в складках платья. Так быстро перешел подарок из рук в руки, что юноша даже заметить ничего не успел; он взглянул сестре в лицо, где запечатлены все поступки человеческие, высматривая подтверждение случившемуся, но в безмятежных чертах не отражалось никаких свидетельств того, что девушка только что получила подарок. Затем Мирандола улыбнулась своей прелестной улыбкой и обернулась к родителям.

– Рамон-Алонсо вернулся! – воскликнула она.

Все обменялись приветствиями; Рамона-Алонсо засыпали вопросами, на которые отвечать нужды не было, ведь между ними и словечка вставить не удавалось. Но вот вопросов поубавилось и настало время для ответов, и Рамон-Алонсо смог выбрать те, что полегче. И показалось юноше, что Мирандола то и дело приходит ему на помощь, когда родители задают вопросы особенно неудобные – то есть про золото: да, ее собственные реплики порою звучали легкомысленно, но юноша отнюдь не был уверен, подсказаны ли они легкомыслием или мудростью.

– Магия, наверное, ужасно сложная? – любопытствовала мать.

– Много ли золота ты успел сделать? – интересовался отец.

А Мирандола смеялась:

– А ты умеешь вытаскивать кроликов из-под пустого сомбреро?

Вопросов было слишком много, так что все и не запишешь, и в большинстве своем они, по сути дела, служили лишь ласковым приветствием и в ответах не нуждались.

Однако вскорости сеньор Башни и Скалистого леса попытался увести сына от матери и сестры, чтобы уже с глазу на глаз потолковать с ним о деле. Это ему удалось, хотя и с трудом, а все из-за Мирандолы. И даже тогда девушка замешкалась в пределах слышимости, так что наконец отец вынужден был ей напомнить:

– Мирандола, у нас деловой разговор.

Рамон-Алонсо обнаружил, что на ясные и недвусмысленные вопросы про получение золота ответить непросто – теперь, когда сестры рядом нет и помочь ему некому. Он настолько доверял ее чутью и прозорливости, что ни секунды не сомневался: любовный эликсир, о котором она попросила, пригодится ей больше, нежели золото, которого требовал отец; но выдать сестринский секрет он не мог, так что трудно ему было, не обладая богатым опытом в сфере коммерции, точно отчитаться за золото, которого на самом деле не существовало. Так что он прикрылся методологией магии и не утаил от отца ни единой крупицы знания о трансмутации – напротив, наговорил ему с три короба, догадливо подметив, что все эти высокоученые подробности сбивают старика с толку и отвлекают от насущно важного вопроса в точности так же, как тропы в лабиринте, которые хотя и проложены в правильном направлении, рано или поздно заводят людей не туда. Долго беседовали отец с сыном, и хотя рекламные проспекты Рамон-Алонсо писать не умел, он тем не менее искусно обошел вопрос об отсутствии золота и не выдал сестринского секрета. За разговором они дошли до дома и очень скоро уже сидели за столом в небольшой пиршественной зале. Там, пока Рамон-Алонсо пил и ел в свое удовольствие, сеньор Башни рассказал ему о Гульваресе.

– Боюсь, он скуповат, – объяснял отец. – Такой станет долго и въедливо торговаться из-за приданого Мирандолы, поэтому золото нам нужно безотлагательно.

Рамон-Алонсо промолчал, думая о мужиковатом толстяке, которого он один раз видел своими глазами и о котором был много наслышан.

– Однако ж если с Гульваресом мы не договоримся, кого ж еще найдем мы в здешних краях для Мирандолы? – продолжал отец. – Жених ведь из лесу не выйдет? То-то. А поехать в Мадрид мы себе позволить не можем. Сколько бы ни запросил Гульварес, он все равно обойдется нам дешевле.

И престарелый сеньор задумчиво положил руку на пустой дубовый сундучок, который теперь держал у себя в комнате, куда они с сыном и перешли после трапезы – в те самые покои, где по стенам висели рогатины для охоты на кабанов.