Лорд Дансени – Тень служанки (страница 19)
Мимо него никто не проходил, а если кто и заметил путника издали, то, конечно же, решил, что тот соблюдает самый почитаемый обычай в Испании, то есть сиесту, – отдыхает, пока не схлынет полдневный зной.
А когда тени снова удлинились, Рамон-Алонсо вышел из-под полога ветвей, где укрывался от палящего солнца и от травли людской, и храбро зашагал по дороге под защитой тени, которая с виду ничем не уступала любой другой. Сам юноша невысоко ставил защиту настолько слабую и вообще не задумывался о том, что за ним по пятам следует такая пустая, ничтожная дребедень; но даже он постепенно начинал понимать, какое значение мир придает пустякам – ведь есть среди них и такие, пренебречь которыми – все равно что совершить святотатство.
Еще не доходя Арагоны, юноша окинул взглядом окрестный пейзаж и убедился: настал час, когда тени становятся длиннее, чем предметы материального мира. Не по каким-то замерам он это понял, но по тем жутковато-нездешним очертаниям, что обретают все вещи, когда тени возвеличились над своими хозяевами, так что земными делами начинают управлять призрачные сущности вместо доброй, старой, надежной материи. Это странное и пугающее время было ему знакомо издавна, Рамон-Алонсо часто ощущал что-то подобное, однако никогда не отдавал себе в том отчета и ничего не подсказывало ему, как сейчас, что это – поворотный момент для всех теней, когда каждая тень статью превосходит своего хозяина; вот так обостряют нашу наблюдательность наши собственные невзгоды! Пойди он дальше, возможно, никто ничего и не заметил бы, но в Рамоне-Алонсо быстро нарастало чувство отверженности, и, сколько бы ни презирал он ту якобы великую значимость, что люди по глупости приписывают теням, он не только остро сознавал свой изъян, но и многократно его преувеличивал, пока не захлестнуло его неодолимое желание затаиться и спрятаться, и понял он, почему всеми покинутые изгои сторонятся всех и каждого. Потому не поспешил он в Арагону, но увидел чуть впереди небольшую азалию; там и устроился он в тени ветвей, которой едва хватало, чтобы скрыть позорный недостаток. Если бы кто-нибудь заметил юношу, он притворился бы, будто присел подкрепиться, хотя взять с собой еды он не догадался. Порою на солнце набегали легкие облачка, но не закрывали его так надолго, чтобы путник успел пройти через Арагону; посему Рамон-Алонсо хоронился под защитой этого неказистого куста, у которого было то, чего не имел он сам, и сокрушался про себя, что вообще связался с магией. Вечер отчего-то никак не заканчивался, и Рамон-Алонсо замерз насквозь: он не знал, что причиной тому – голод.
Наконец солнце опустилось к самому горизонту и все тени вытянулись на глазах – длинные и темные; и Рамон-Алонсо, острее, чем когда-либо, сознавая, как жалок его лоскут серого сумрака, чувствовал себя среди этого буйства теней словно бы в разгар какого-нибудь торжества – как если бы пришел он на пышный церковный праздник и все вокруг, и мужчины, и женщины, щеголяли бы в нарядных шелках, а он ходил бы среди них в самой что ни на есть истрепанной старой дерюге. Но тут солнце село, и юноша воспрял духом: чувствуя, что ни в чем не уступит любому предмету материального мира, он покинул свое непритязательное укрытие и зашагал прямиком к Арагоне.
Но едва добрался он до полей и садов на задворках деревни, как заприметили его праздные зеваки, и разом вскочили, и закричали, предупреждая односельчан, как если бы не бездельничали, но неусыпно несли стражу, каковая ныне блестяще себя оправдала. «Пришлец с нечистой тенью!» – дружно завопили они, и понял Рамон-Алонсо, что о его злополучии уже раструбили по всей округе и прозвище это закрепилось за ним навсегда. Из узких улочек и из маленьких высоких окошек донеслись ответные голоса, и послышался топот бегущих ног. Кто-то кинулся к башне, туда, где с колокольни свисали веревки, – ударить в колокола, в которые звонили обычно, чтобы защититься от магии или грозы; и напевные, переливчатые звуки поплыли над полями – в знак протеста против Рамона-Алонсо. Перезвоны словно бы затопили сумрак воспоминаниями, неся к Рамону-Алонсо, застывшему там в одиночестве, видение за видением – картины времен и занятий, от которых негодная тень отрезала его и отстранила. Юношу захлестнула тоска – и любовь к этим золотым голосам, взывающим к нему из утраченной земли, где живут счастливцы, магии чуждые; но колокола все не умолкали, и Рамон-Алонсо всерьез рассердился на узколобую глупость поселян, которые подняли столько шуму из-за дурацкой тени, и в запальчивости схватился за рукоять шпаги. Но когда он заметил, что в надвигающейся толпе есть женщины и даже дети, а протестный гул колоколов по-прежнему разливался в воздухе, он понял, что эту беду с помощью острого клинка не избыть. Так что Рамон-Алонсо повернул вспять тем же путем, каким пришел, и вскоре возбужденная, гомонящая толпа, что провожала его глазами, едва различала его смутный силуэт на темнеющем склоне холма, а взбудораженные голоса поселян уже не долетали до путника, и не слышал он ни звука, лишь звонкие колокола предостерегали против него всю округу.
Какое-то время Рамон-Алонсо расхаживал туда-сюда по склону холма, ежась под стылым ветром; его одолевали все те мысли, что возникают от голода, множатся на холоде и подкрепляются усталостью, которую несет с собой голод, – тут и сомнения, и страхи, и отчаяние. Кто он и что он такое – теперь, когда лишился тени? По-прежнему ли принадлежит он материальному миру? Рамон-Алонсо обреченно перебирал в уме все известные ему формы материи. Есть ли среди них такие, что лишены тени? Даже вода, даже облака имеют тень! А как насчет той зловещей сущности, с которой он теперь связан, как насчет лоскута тьмы, полученного от чародея? Теперь они c этой тварью все равно что сообщники, так? А не лежит ли на лоскуте тьмы проклятие?
Тут мысли его обратились к Судному дню. А нужна ли тень для спасения души? Есть ли благословенным святым дело до такой легковесной и неосязаемой вещицы? Но юноше сей же миг пришло в голову, что святые сами отринули материальный мир; они ведь и сами бесплотны, они – квинтэссенция духа, так что, чего доброго, тень они ценят куда выше, нежели он в состоянии вообразить.
И все это время, пока Рамон-Алонсо бродил по темнеющему склону холма, его сомнения воплощались в вопросах, а отчаяние подсказывало ответы; а ведь все они помалкивали бы, если бы только юноша не забыл захватить с собою немного еды в заплечной суме. Небесная синева все густела; над травой запорхали мотыльки, которые летают иначе, нежели крылатые создания дня, и раздавались тихие, странные звуки, коих не знает дневной свет; и наконец, точно королева, что неслышно прокрадывается в тронную залу через потайную дубовую дверцу, над тягучими сумерками ярко вспыхнула первая звезда.
В этот час Земля внушает особое благоговение; в этот час тайна ее разливается в воздухе и трогает детские сердца; только в эту пору, и не иначе, возможно разгадать ее непостижную древнюю историю; эту пору выбирает она, чтобы показаться во всем своем великолепии пролетающей комете, или духу, или любому чужаку, что странствует путями планет. Звезды зажигались одна за одной, но Рамон-Алонсо, озябший и одинокий, счастливее не стал: в мягком зареве ему открылся новый ужас. Ибо, опустив глаза и внимательно приглядевшись ко мху и траве, он заметил, что полученный от чародея лоскут тьмы кажется чуть темнее, нежели природный сумрак этого раннего звездного часа; так что выходит, только у него одного в ночи есть тень – только за ним одним неотвратимо ползет она. И снова погрузился он в горестные размышления, пытаясь догадаться, чем все кончится. Неужто он разделит очевидную участь нечистой подделки? Неужто он лишится вечного блаженства только потому, что лишился тени? Юноша сокрушенно раздумывал про себя, а ночь между тем сгущалась и скоро сделалась темнее лоскута тьмы. Когда же Рамон-Алонсо заметил, что фальшивка исчезла и что он на какое-то время стал таким же, как все прочие люди и предметы, не имеющие тени в ночи, он выбросил из головы мысли о будущем и снова направился к Арагоне, надеясь пройти по ее улицам, как любой другой путник.
Когда он добрался до деревни, была уже глубокая ночь и сияли все звезды до единой – не только те, что прокрадывались на небо друг за дружкой, пока никто не смотрит, но весь Млечный Путь. Давно уже отзвонили колокола, и деревню, по которой шагал Рамон-Алонсо, укрыла тишина. Но тишина эта полнилась перешептываниями – напряженная, сторожкая тишина. Все окна на верхних этажах были открыты; в темноте комнат затаились люди. Женщины выглядывали из-за занавесок. Караулили даже на чердаках. Но несмотря на всю свою нетерпеливую готовность, никто не заметил Рамона-Алонсо, пока тот не оказался чуть ли не в самом центре деревни. Может, селяне не рассчитывали, что чужак, которому пристало прокрасться тайком, воровски, войдет честной, уверенной поступью; может, люди слишком увлеклись, перешептываясь промеж себя; но скорее всего, они просто думали, что событие, которого они ждут, произойдет не прямо сейчас. Однако едва из верхнего окна донесся резкий, возмущенный возглас, как все, кто следил и бдил, тотчас же увидели юношу. Тогда тишину нарушили шум и гам – все опрометью кинулись вниз по деревянным ступеням; бряцали ножны, с треском распахивались двери, раздавались крики, на улице загрохотал топот бегущих ног.