Лорд Дансени – Тень служанки (страница 18)

Вернувшись в лесной дом, Рамон-Алонсо тотчас же отправился искать служанку и обнаружил старуху в ее укромном закутке среди метел и ведер.

– Анемона, – сообщил юноша, – я возвращаюсь домой, ибо у моей сестры есть нужда в любовном эликсире.

– Ей-то он на что? – удивилась служанка.

– Не знаю, – отозвался Рамон-Алонсо, – но ее желание для меня закон.

– Разве она не молода? – промолвила служанка.

– Молода, – подтвердил Рамон-Алонсо. – Надо думать, эликсир нужен ей для вящей надежности.

– О да, эти зелья куда как надежны, – подтвердила служанка, ведь она немало всего узнала о магии за много лет работы по дому. – Только надо, чтобы мужчина увидел девушку первым делом после того, как выпьет напиток, или оказался в тот момент совсем рядом с нею – и тогда никуда ему не деться от чародейской любви! Это, верно, и есть твой эликсир? – Ибо Рамон-Алонсо держал склянку в руке.

– Он самый, – подтвердил юноша, – я своими руками смешал его в лесу.

– Это он научил тебя?

– Да, – кивнул Рамон-Алонсо.

– И ради этого ты отдал свою тень! – горестно посетовала служанка. Рамон-Алонсо попытался было втолковать ей, что изучил многое сверх этого, но старуха и слушать его не стала – она сидела на соломе, понурив голову, и оплакивала его утрату.

И, видя, как печально ее лицо, и как мрачен ее жалкий угол, и какое безысходное уныние разливается повсюду вокруг нее, юноша принялся уговаривать ее бежать из лесного дома: он-де сам проводит ее в Арагону. Но старуха только вздохнула:

– Мир еще более жесток, чем этот дом.

Рамон-Алонсо урезонивал ее как мог, нахваливая мир, но она ответила лишь:

– Там для меня места нет.

Тогда Рамон-Алонсо пообещал:

– Я вернусь за тобой, и, когда я приду, я вызволю твою тень.

А старуха горестно покачала головой, как всегда, когда юноша заговаривал об этом.

– Но у меня есть план, – настаивал Рамон-Алонсо.

Старуха снова покачала головой, и тогда он рассказал ей, в чем его план заключается.

– Я видел заклинание своими глазами, когда маг отпер заветный ларец, – сообщил юноша. – И потом еще раз видел. Оно на китайском, и я не могу его произнести, но я его хорошо запомнил, все три значка до единого; я выучусь искусству обращения с пером и начертаю один из этих значков на пергаменте. Значков там три, но для начала я перерисую только один и допишу несколько слов, которые сам же и выдумаю, что-нибудь этакое квадратное и диковинное. И скажу я ему: «Учитель, это письмо дал мне один мимохожий язычник. Будь так добр, прочти его мне!»

Поначалу старуха вроде бы заинтересовалась, но когда Рамон-Алонсо заговорил о том, чтобы написать выдуманные словеса, она снова погрузилась в уныние.

– Да ты послушай только! – уговаривал он, и пылкая убежденность юноши передалась и служанке. – Когда учитель читает, он частенько бормочет себе под нос, а если в комнате будет темно, а почерк совсем мелкий, тогда он точно примется бормотать, а я навострю уши! А как только среди выдуманных письмен он обнаружит одно-единственное знакомое ему слово, то наверняка произнесет его вслух, а затем умолкнет и задумается; а я это слово услышу – и его запомню. Потом надо будет выждать несколько дней, может статься, даже недель и месяцев; и тогда я однажды приду к нему с новым письмом, в котором запрячу второй значок; а спустя еще какое-то время и с третьим, и так у меня составится полное заклинание.

В лице служанки отразилось что-то похожее на надежду; но надежда не озаряла эти черты так давно, что если она сейчас и блеснула в выцветших глазах, то едва уловимо, и Рамон-Алонсо не был до конца уверен, не ошибся ли он. Спустя какое-то время старуха посоветовала:

– Не учись у него искусству обращения с пером. Не он один преподает эту науку; есть на свете и другие наставники – люди праведные и добродетельные.

– Но почему? – спросил Рамон-Алонсо.

– Потому что, – объяснила старуха, – если он будет думать, что ты пером не владеешь, он не заподозрит, что это ты и написал.

Только тогда Рамон-Алонсо понял, что служанка и впрямь надеется, – ведь она внесла свою лепту в его план. Долго обсуждали они его во всех подробностях. И все это время слабая надежда в сердце служанки росла и крепла, и глаза ее на изможденном морщинистом лице засияли ярким непривычным светом.

Вот о чем предупредила она Рамона-Алонсо и велела крепко-накрепко запомнить: прежде чем открывать ларец с тенями (если ему это однажды удастся), следовало отдать магу тень-копию. Ибо маг обладал нужными инструментами, чтобы отсечь фальшивую тень раз и навсегда; но если этого не сделать, то сам юноша никогда от нее не избавится, и у него навсегда останутся две тени, настоящая и поддельная. Так они судили и рядили и сговаривались промеж себя; а Рамон-Алонсо о своей собственной тени даже не задумывался, намереваясь спасти одну только служанкину тень, и мысли его, устремляясь в будущее, не задерживались ни на чем, кроме как на видении этого старческого лица, подсвеченного слабой улыбкой зыбкого счастья в тот миг, когда она снова обретет свою верную тень.

А солнце между тем поднималось все выше, и настал час, когда просыпается чародей; а Рамону-Алонсо хотелось уйти прежде, чем тот появится из своих покоев. Ибо еще в юности постиг он мудрую истину: когда задумываешь веселую затею, от стариков надобно держаться подальше, ибо старики со своей мешкотной мудростью примутся неспешно строить иные планы – и того гляди возникнут всяческие проволочки. Так что Рамону-Алонсо не терпелось пуститься в путь, и все же засиделся, ибо одно слово влекло за собою другое, и никак невозможно было поставить точку в разговоре и оторваться от нового плана, который придумали они вдвоем промеж себя, и распрощаться со старой женщиной, к которой молодой идальго отчего-то проникся таким сочувствием и такой приязнью, – никто и никогда ему не рассказывал, что к пожилым людям случается питать такие чувства!

И вот заговорили они о сущих пустяках, как зачастую поступают люди в момент расставания. Рамон-Алонсо рассказал о лесных бесенятах, на которых ему так и не удалось посмотреть, хотя он слышал их топоток за спиною. А служанка объяснила ему, что углядеть бесенка – дело нехитрое. Ведь человек видит дерево с трех сторон, а бесенок прячется с четвертой и ждет там до тех пор, пока не будет уверен, что сможет незаметно выглянуть из-за ствола.

– А ты брось свою шляпу справа от дерева, – объясняла старуха, – и бесенок тотчас же перебежит на левую сторону, тут-то ты его и увидишь!

О таких пустяках они и болтали. Но вот, опасаясь, что в любой момент появится темный силуэт мага или послышатся его шаги в гулких коридорах, Рамон-Алонсо наконец распрощался; он завернулся в плащ, вооружился шпагой и, прежде чем уйти в лес, напоследок наказал служанке не падать духом.

– Когда я вызволю твою тень, – пообещал юноша, – я увезу тебя из этого дома и ты будешь служанкой в Башне моего отца; там не придется тебе работать в поте лица от зари до зари, никто не станет обижать тебя, и ты сможешь отдыхать когда захочешь и выспишься всласть.

Рамон-Алонсо ожидал благодарного взгляда, но такая странная улыбка озарила ее лицо и отразилась в глазах, что юноша, покинув мрачный дом, всю дорогу до выхода из леса недоуменно терялся в догадках.

Глава XIV

Жители Арагоны сражаются во имя веры

Когда Рамон-Алонсо вышел из лесу, он заметил, что тени уже укоротились. И понял он, что слишком заболтался со служанкой: следовало отправиться в путь, пока тени были еще длинны, и пройти через темный лес, пока его собственная тень выглядит неправильно, и выйти к людским угодьям, когда она станет такой же, как у всех прочих. И устыдился он этой своей проволочки – вольно ж ему было даром время терять! Ибо если бы он задержался, любезничая с прелестною девой, то в ослеплении ее красотой юноша, верно, и не осознал бы всей глубины собственного безрассудства; но увлечься старухой-служанкой – это же недостойно благородного рыцаря! При этой мысли Рамон-Алонсо повесил голову, но, однако ж, не отступился от своего великодушного намерения вызволить из кабалы злополучную старую тень поломойки.

Рамон-Алонсо прошел чуть дальше, но вскоре, завидев людей далеко в полях, он решил, что не стоит выходить из-за прикрытия последнего из дубов, росших неподалеку от лесной опушки, пока человеческие тени не удлинятся немного, – дабы невежественные глупцы не подняли шум, как это у простецов, по-видимому, водится, если вдруг тень оказывается не того размера. Он уже преисполнился безмерного презрения к этой вздорной одержимости тенями: ну чего в них такого важного-то, если задуматься? Ибо юность горяча и скоропалительна в своих выводах, на чем бы уж они ни основывались, и считает, что все и так ясно как белый день, и нечасто задается вопросом, а не стоило бы попробовать посмотреть на дело с какой-нибудь другой позиции. И вот на какой позиции стоял Рамон-Алонсо: тень не имеет ровным счетом никакой ценности ни для кого и ни при каких обстоятельствах, и глупо думать иначе; а будь тень хоть сколько-то ценна, бедную старушку, потерявшую свою тень, следовало бы пожалеть; а у него самого тень вообще-то есть; если же она слишком коротка, так все прочие тени были ничуть не длиннее всего лишь пару часов назад; и те же самые люди, что сочли ее слишком короткой ввечеру, в полдень, несомненно, назвали бы ее чересчур длинной. В жизни рода человеческого слишком много бессмыслицы, которую мы обыкновенно не замечаем, ибо это – часть наших иллюзий; но едва человека начинает что-то раздражать в поведении себе подобных, так, что он вынужден от них отмежеваться и отделиться, он оглянется на то, что они творят, и сразу увидит всевозможные абсурдные нелепости, на которые не обращал внимания прежде. Вот так и Рамон-Алонсо, схоронившись в тени дуба, ждал, пока минет полдень, и все больше презирал мнение мира касательно теней.