Лорд Дансени – Тень служанки (страница 10)
«Возлюбленный мой сын, надеюсь, ты со всем прилежанием предаешься учению и уже далеко продвинулся в своих занятиях, особливо же в тех, кои я тебе настоятельно советовал. Что до сундучка, который я показывал тебе перед тем, как мы с тобою распрощались, с ним дело обстоит ничуть не лучше, нежели прежде. Нам срочно нужно прикрыть атласную обивку, ибо в жалком она состоянии. В ходе своих занятий ты, верно, уже узнал, какой материал подойдет для этой цели лучше всех прочих, и тебе им будет разжиться легче, нежели нам, так что вышли нам его в достаточном количестве. В скором времени к нам в гости ожидается сосед; он всенепременно заглянет в сундук, и, ежели увидит он атласную обивку (в ее нынешнем жалком состоянии), опозорены будем и мы, и Мирандола. Потому поспеши же послать нам сколько-нибудь того материала, который прикроет обивку наилучшим образом. А прикрыть ее хорошо бы плотным слоем, ведь у соседа нашего острый глаз. Мать шлет тебе свой привет, а также и Мирандола. Твой любящий отец, Гонсальво, сеньор Башни и Скалистого леса».
– А что же изучает ваш достойный сын? – полюбопытствовал отец Хосе.
– Он учится занимать подобающее ему место, – отвечал Гонсальво, – он учится быть мужчиной. Его наставляют в том, что имеет касательство до его положения в жизни, он готовится к тем обязанностям, что лягут ему на плечи; он осваивает надлежащие заботы и интересы, привыкает задумываться о том, что действительно важно.
– Понимаю, – кивнул отец Хосе.
Но сеньору Башни все казалось, что святой отец ждет от него продолжения, так что он принялся сыпать словами и фразами, которые, притом что не несли в себе никакого смысла, повсеместно использовались для поддержания разговора. В тогдашние времена таких фраз было куда меньше, чем сейчас, так что он быстро их исчерпал и принялся цитировать пословицы, и расхожие присловья, и те образцы риторики, что дошли до него сквозь века и в прошлом служили целям самым разным.
– Понимаю, – повторил отец Хосе.
И взял сеньор Башни свиток, и запечатал его своей печатью. А отец Хосе сидел перед ним, хлопая глазами, – румяный и добродушный, простак простаком. Однако ж, принимая исповеди, он за много лет привык иметь дело с недомолвками и полупризнаниями и наловчился составлять из разрозненных обрывков единое целое, что помогало ему, почти не задумываясь, распутывать чужие тайны. Вот и на сей раз святой отец уже давно разгадал, что стоит за всеми этими намеками и экивоками, однако ему хотелось убедиться наверняка – он был человеком осторожным.
– Есть у меня в запасах то, что сгодилось бы на обивку для сундучка, – есть старинная кожа, есть и отрез парчи, которая…
– Нет-нет-нет, – запротестовал сеньор Башни, – я ни в коем случае не стал бы посягать на твое добро.
Видя, как поспешно сеньор Башни отмахнулся от этого предложения и как не терпится ему поскорее отослать письмо, отец Хосе убедился, что в отношении Рамона-Алонсо все понял правильно. Он благожелательно улыбался, а про себя размышлял примерно так – насколько слова способны угнаться за мыслями: «Черная Магия! Худое это дело. Добывание золота темными средствами; не приведи Боже, трансмутация! Надо бы позаботиться, чтобы золото это пошло на праведные цели: тогда окажется оно не таким уж и злом, как источник его, так и предназначение».
И начал святой отец строить планы, на какое бы такое благословенное и святое дело пустить некоторую часть золота, которое Рамону-Алонсо предстоит добыть столь грешным путем, – так, чтобы не вовсе во зло обернулась дурная эта затея, но чтобы взросло из нее зримое добро, словно цветок, распустившийся в апреле над чернотой терновника; и Силы Тьмы при виде этого смешались бы и с позором отступили.
Глава VII
Рамон-Алонсо обучается великому искусству
Так быстро возвратился маг обратно в кабинет вместе с письмом, доставленным Педро-садовником, что Рамон-Алонсо едва успел обвести взглядом комнату и так и не высмотрел нигде длинный и узкий ларец. Его великодушный юный ум заполняла одна только мысль – спасти тень служанки! – когда чародей вручил Рамону-Алонсо письмо от отца. Письмо это юноша прочел сам: хоть маг и предлагал ему свою помощь, но Рамону-Алонсо не терпелось воспользоваться своим новым умением. Посему маг внимательно вглядывался в лицо гостя, пока тот читал, и так узнал о содержании письма не меньше, чем отец Хосе выведал о его назначении, ведь обоих – и мага, и священника – занимали мысли людские.
Прочтя письмо, Рамон-Алонсо вздохнул – и мысленно распрощался со своей тенью. А ведь он уже начал было думать о ней так, как никогда не думал прежде. И овладело им настроение, какое порою охватывает нас на закате, когда удлиняются бессчетные тени; однако ж не задумываемся мы о тенях так, как он в тот миг думал о своей; эфемерная и неосязаемая, маячила она перед его мысленным взором, и образ этот был исполнен печали; и Рамон-Алонсо тоже постепенно приучался любить свою тень. Такие фантазии порою накатывают на нас при виде того, как ласточки сбиваются в стаи, готовясь к отлету; с такой тоской смотрят люди на далекие утесы родной земли, которую покидают навсегда; такая тоска по дому захлестывает школьников в последний день каникул; все это впервые прочувствовал Рамон-Алонсо по отношению к своей тени.
А затем вспомнил юноша про свою шпагу и подумал, что уж с ним-то, с Рамоном-Алонсо, выйдет не так, как с бедной старушкой; мужчинам нет нужды, в отличие от женщин, прибегать к защите вещей обыденных, которым придают такое значение простецы; ежели кто-то откажется говорить с ним только потому, что он лишился тени, дело можно будет учтиво обсудить с помощью шпаги; а что до камней, уж верно, никто не посмеет ими швыряться, а если и кинет, так что с того? И поднял юноша глаза на мага, и не без грусти промолвил:
– Господин, очень хотелось бы мне научиться делать золото!
Маг бросил взгляд на магическую книгу, освежая память.
– Цена – твоя тень, – промолвил он.
И снова Рамон-Алонсо подумал о том, как изящна и грациозна его тень, и о том, сколько лет они прожили вместе; вспомнил, как легка она, как шалит и резвится и как терпеливо за ним следует; вспомнил об их долгих совместных прогулках, когда возвращались они домой на закате дня и с каждым шагом уставал он все больше, а тень, напротив, словно бы набиралась сил. Маг видел: юноша колеблется. И вот, чтобы не упустить эту молодую тень и добавить ее к тому сонму, коим повелевал он, Магистр Магии внезапно пошел на уступку – и сделка совершилась.
– Из благодарности к твоему деду, – произнес чародей, – я дам тебе фальшивую тень, чтобы носил ты ее вместо настоящей.
«Одна тень ничем не хуже другой, если только не страшна и не безобразна с виду», – подумал Рамон-Алонсо.
– И она будет совершенно такая же, как моя? – спросил юноша.
– Я сделаю ее в точности такой же – как если бы художник картину написал.
Этого было достаточно: и кто отказался бы от такой выгодной сделки? Откуда было юноше знать правду о том, что на самом деле такое эта тень-дубликат?
– Прежде чем я возьму с тебя плату, я сделаю копию, – объявил чародей. – Встань в свете окна, чтобы копия получилась как можно более точной.
Рамон-Алонсо встал, где велено.
И маг, не сводя глаз с тени юноши, из разлитого по комнате сумрака вырезал копию – с помощью лезвия, которое держал между большим и указательным пальцем, слишком маленького для житейских нужд, в то время как, жестикулируя и подавая знаки левой рукой, он удерживал Рамона-Алонсо в неподвижности, чтобы тень ни разу не колыхнулась. Маг выкроил из сумрака тень, настолько похожую на человеческую, что, когда он разложил ее на полу рядом с настоящей, никто не сумел бы отличить одну от другой, вот только новая пока еще не крепилась к смертной плоти. Светлый силуэт Рамона-Алонсо повисел немного в темноте, из которой вырезана была тень, а затем проем постепенно затянуло сумраком.
– Вот, смотри, – сказал чародей, указывая на две тени, и юноша повернул голову: воистину, никто, собираясь расстаться с тенью, и пожелать не мог лучшей копии.
– Замечательное сходство, – похвалил Рамон-Алонсо.
Тогда маг склонился к каблукам юноши и тем же диковинным инструментом, которым выкроил дубликат тени из сумрака, отсек настоящую тень и, крепко сжав ее в одной руке, взял копию в другую и поднес ее поближе, и как только фальшивая тень оказалась рядом с пятками Рамона-Алонсо, она словно бы приклеилась к ним.
Юноша стронулся с места, и фальшивая тень задвигалась вместе с ним; никакой разницы заметно не было; и однако ж он заплатил чародею назначенную цену – и вот-вот обретет знание, к которому испокон веков стремились столь многие алхимики! А маг, по-прежнему крепко сжимая тень, склонился над чучелом крокодила и, пошарив в темноте среди паутины, вытащил длинный и узкий ларец. Очень длинный, очень узкий и при этом совсем легкий – ведь маг играючи поднял его одной рукой, так что Рамон-Алонсо сразу понял: это и есть хранилище теней. Ларец запирался на висячий замок, но скважины для ключа в нем не было. На глазах у юноши маг подошел к пюпитру, положил ларец на него и принялся листать Поднебесно-имперский фолиант. Рамон приметил, на какой странице остановился взгляд наставника: там тремя черными Поднебесно-имперскими иероглифами было начертано одно-единственное заклинание. Затем маг закрыл книгу и произнес заклинание над замком, но так тихо, что Рамон-Алонсо не расслышал ни слова. Замок открылся, маг поднял крышку – и убрал тень внутрь. На краткий миг юноша увидел в ларце серую копошащуюся массу, но крышка тут же захлопнулась и щелкнул замок, не имеющий ключа.